Но пирожное съела. Наверное, чтобы не обижать.
– Что тебе будет за нас? – спросила.
– Не знаю, – сказал Хельмдарн по-черноземски. – Будет зависеть от суда. Как пойдёт суд. Что он решит. Рассказывайте мне… хоть что-нибудь.
Но вместо этого говорил сам. Что сотню Мураша опоили сонным зельем, заправив им колодец. Много колодцев в округе было им заправлено. Бесчувственных, покидали всех в амбар и амбар запалили с четырёх углов. Правда, вытащили из полымя нескольких – Мураша вот и ещё кого-то, – потому что подоспел малыш от йеллоэля– если не ошибался Мураш, то так назывался по-гельвски военный наместник всего края (а имени его он и не разобрал).
Но кого ещё выволокли тогда и где они сейчас, Хельмдарн или не знал, или не мог сказать.
Остальные в огне проснулись…
Про военный городец на Морготской равнине и про укромы потаённые Мураш не спросил. Мог гельв и соврать.
25
Три дня так прошло; словно чего-то ждали. На четвёртый – повели судить.
Перевязали чистым. Одяг поновее дали и плащи серые.
Вели долго: по лестницам, по переходам, потом через площадь. На площади ставили помост огороженный. Головы рубить, что ли?
Сыпал дождик, Рысь приостановилась даже, голову задрав, лицо под капли подставив. Ей даже позволили так постоять, потом подтолкнули, но не грубо, а почти по-свойски.
Завели в высокий зал, светлый, прохладный, по углам деревья в кадках, колонны вьюнами обвиты. Стол на возвышении поперёк, два стола вдоль.
Посадили за стол на крепкую скамью со спинкой, железа ручные и ножные прихватили замками к тяжёлым кольцам в полу и к шкворням под крышкой стола. Со стороны: сидит себе человек и сидит. Встать может. Что ещё нужно в суде?
Два гельва в парадных, чёрных с серебром, узких кафтанцах и с обнажёнными сияющими мечами встали за скамьёй.
Рысь наклонилась к Мурашу, сказала тихо:
– Я тут послушала, что говорят. Не всё поняла, но что-то у них сорвалось из затеянного. Сказали, готовились к пиру, а приходится просто ужинать.
– Так и сказали?
– Ага.
– А ужин-то ещё и подгорел…
Они посмотрели друг на друга и засмеялись. И потом ещё несколько раз, переглянувшись, фыркали и потом утирали проступающую на губах кровь и сукровицу.
Пришёл Хельмдарн, сел рядом с Рысью. Ободряюще похлопал её по руке. Страж предостерегающе каркнул.
По правую руку от Мураша, но поодаль и подчёркнуто отдельно, села гельвская барышня, не в военном, но в чём-то очень похожем, положила перед собой несколько книг. У барышни были белые бровки и белые нежные детские волосики завитком. И острое ушко с серьгой: звёздочка и полумесяц. Серьга вздрагивала.
Несколько гельвов – в военной парадной одежде и в простой – вошли и сели за стол напротив. Потом на середину вплыла, иначе не скажешь, гельвинка в серебряном плаще, воздела руки, что-то спела.
Все поднялись.
Мураш остался сидеть, и Рысь, шевельнувшаяся было, просто села прямее.
Их толкали в спины, коротко и точно били в больные места, но они продолжали сидеть.
Трое гельвов, вальяжные, как тарские хабибы, вышли откуда-то сбоку и сели за третий стол, что на возвышении.
Тот, что посередине, сделал знак, и настала предельная тишина. Он обратился к соседу слева, и тот громко задал вопрос. Барышня с серьгой тут же заговорила – тихо и очень быстро:
– Каллариэль спрашивает, почему вы не встаёте в суде?
– Потому что мы не подсудны ему, – сказал Мураш. – Мы пленные, захваченные на поле боя. Переведи.
Барышня встала и перевела. Села.
Заговорил уже средний, сам. Барышня встала, слушая.
Села.
– Каллариэль говорит, что вы обвиняетесь в многочисленных преступлениях против мирного населения, и задача этого суда – подтвердить или опровергнуть обвинения.
– Скажи ему: мы уже были судимы за эти преступления и осуждены на самую жестокую кару. Вам следовало сразу прикончить нас, как бешеных псов, а не тащить в суд. Потому что не может быть два суда за одно преступление, и уж тем более не может низший суд пересматривать приговор высшего. Переведи.
Барышня моргала глазами, не уверенная, что поняла всё как надо. И тогда заговорила Рысь.
Когда она закончила, настало молчание. Судьи за столом переглянулись между собой, перебросились неслышными словами, и каллариэль встал.
Опять же все поднялись, кроме Мураша и Рыси, но в спину их уже не толкали.
– Судебным следствием установлено наличие приговора по делу, – бормотала барышня, – и, согласно приговору, вы будете прикончены как бешеные собаки. Срок исполнения – до полуночи. А сейчас я хочу, чтобы мне была предоставлена возможность поговорить с осуждёнными с глазу на глаз…
Гельвинка в серебряном опять что-то спела.
Все вышли, включая стражей. Хельмдарн хотел что-то сказать, но его довольно грубо оттеснили.
26
Вблизи каллариэль оказался почти стариком – но сказать это можно было, только в упор всмотревшись, напружинив веки. Чуть он отошёл – и снова без возраста, юноша вечный…
Он обратился к Мурашу, и Рысь перевела:
– Спрашивает, не говоришь ли ты на ихнем.
– А то у них этого всего в бумагах нет… – проворчал Мураш.
Рысь что-то прокурлыкала коротко.
Каллариэль заговорил кусками, давая Рыси возможность пересказать.
– Он говорит, что хочет испортить нам торжество… настроение. В общем, погрузить нас в печаль. Как дополнительное наказание… Мы все попались в ловушку. Правда, он говорит, что главной целью было – захватить царя Умана, это у них не получилось, но зато получилось остальное… Всё было подстроено… Чтобы мы пролили много невинной крови и чтобы об этом стало известно во всех землях. И отныне нас будут проклинать и проклинать… Рохатые уже давно требовали снять облог с Черноземья и убрать колдовскую зиму, теперь из-за нас перестали требовать. Мы все умрём, и память о черноземцах будет самой чёрной. Они уже всё заготовили для этого… предлагает пойти посмотреть.
– Ну, пойдём, – легко согласился Мураш.
27
На помосте посреди площади громоздилась железная клетка, вокруг толпился народ. Рядом с помостом на тяжёлых козлах стояла рама с натянутым холстом. Ветер вздувал парусом холст – и хлопал им, и хлопал, как заводной.
Рысь и Мураша, одетых в серые плащи с башлыками, вели четверо; каллариэль шёл впереди и сбоку, как бы сам по себе.
Они обогнули помост, обошли холст и сразу увидели всё.
На холсте нарисована была страшная волосатая рожа с приплюснутым носом и узкими тарскими глазками, налитыми кровью. Окровавленная пасть с кривыми грязными зубами раздирала себя в крике. На гонорском и рохатском – надпись: «УРУКХАИ» – и ниже: «Не дразнить, не кормить».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
