В клетке, одетые в шкурьё, сидели мужчина и женщина. Вернее, мужчина стоял, вцепившись в прутья…
– Беляна, – сказала изумлённо Рысь. И ударила воплем: – Беляна!!!
Все посмотрели на них. Все, кроме той, что сидела за прутьями.
Каллариэль что-то сказал стражам, и Рысь подвели к самой клетке. Мураш пошёл следом, его не удерживали.
Да, Беляна. Волосы сгорели и брови. И в глазах уже не смерть плавает, а тупость, безумие и злоба. Как у дикой свиньи…
Мураш сделал несколько шагов, чтобы увидеть лицо второго. Споткнулся от узнавания.
Это был Мамук. Тысяцкий Мамук. То же безумие в красных глазах, голова перетянута ремнём…
Значит, ходили за припасами. Ходили! Значит, не даром мы… и свою часть дела мы сделали, а всё прочее – как боги решили, так оно и есть. Так оно и есть…
– Пойдём, – сказал Мураш Рыси. Та кивнула.
Они пошли на толпу, и толпа послушно раздалась.
Рысь остановилась на миг, присела. Подобрала с камней полураздавленную мягкую булочку, повернулась – и бросила в клетку, как раз на колени сидящей Беляне. Та подхватила хлеб, вцепилась зубами.
– Вот теперь пойдём, – сказала Мурашу. И усмехнулась.
Они отошли шагов на тридцать, когда сзади закричали.
28
– Это было бессмысленно, – сказал каллариэль, – не эта женщина, так другая… Таких клеток будет много. В каждом большом городе. А потом их повезут по небольшим…
Рысь уже привычно перевела, и Мураш кивнул:
– Не сомневаюсь.
– Я не понимаю вас, – в голосе каллариэля вдруг прозвучали какие-то человеческие нотки. – Вы не просто побеждены, вы уничтожены. Обесчещены навсегда. Но ведёте себя так, словно ничего этого нет…
– Объясни ему, – сказал Мураш – и откинулся к стене. Каллариэль пришёл вместе с ними в их камеру, дверь осталась открыта, за дверью держалась стража.
Он, собственно, не знал, что говорит Рысь. Может, вплетает ему какую-нибудь древнюю легенду. Про царевича Игошу, который отомстил за смерть отца, всего лишь войдя с обнажённым мечом в дом дяди-убийцы – его зарубили на пороге, а потом понемногу поубивали друг дружку… Попробуй им объяснить, что в итоге, победив, они проиграли? Они проиграли сейчас и будут проигрывать впредь. Даже если они завоюют весь свет. Весь свет – всё то, что есть за окоёмом.
Дальше-то что?
Чтобы разбить нас, они громоздили ложь на ложь, нарушали договоры и запреты, били в спину. Они изуродовали мир и наплодили в нём чудовищ… не задумавшись даже, что заменяют его, этот мир – древний, сложный, непонятный и довольно страшный, который им мешал, их не устраивал, – новым, они его на ходу лепили, стараясь подрезать всё под себя, но это то же самое, что строить дом, живя в нём, или кроить и шить кафтанец прямо на себе… мир с иной магией и с иными законами, которых они сами толком не знают и по высокомерию своему узнают не скоро. Сто лет они будут урукхаями пугать непослушных детишек, а потом эти детишки начнут играть в урукхаев, а потом урукхаи соберутся где-то в тайном месте и растворятся в ночи – поначалу только для того, чтобы нападать сзади и разрывать когтями горла…
Ты старый, каллариэль, и знаешь, наверное, в сто раз больше меня, и видел всего раз в двести больше – но самых простых и понятных вещей ты не понимаешь. Ну, извини.
29
– Что будет с этим… твоим? – спросил Мураш.
– Не знаю, – вздохнула Рысь. – Не убьют. А там… Мать выручит. Мать у него почти что при дворе.
Она помолчала.
– Я этот яд вообще-то выкинуть хотела, чтоб Хеля не подводить. На него одного подумали бы – в любом случае. А тут… всё вдруг как-то само собой получилось. Я даже и подумать ничего не успела…
– Как в бою, – сказал Мураш.
– Ага…
Слобода кончилась, дальше расстилалась каменистая пустошь с какими-то старыми развалинами, заросшими плющом.
– Я вот тут… – Мураш прокашлялся. – Не обвенчаться ли нам? Чтобы там… ну… не порознь? А?
– Только чтоб не порознь? – тихо спросила Рысь.
Мураш опять прокашлялся.
– Не только. Давно уже… мила ты мне и люба. Вот… я это сказал. Будешь моею?
– Буду, Мураш. Мил ты мне и люб. И перед лицом…
Она вспомнила, что от богов они отреклись, и замолчала. Тогда Мураш взял её за руку, переплёл пальцы, и дальше они пошли, как муж и жена.
30
Их убили на пустоши, как бешеных псов: растянули железными крючьями и медленно удавили, накинув на шеи проволочные петли.
Леонид Каганов
Жесть
Не печалься – всё будет хорошо на этот раз.
Говорят, его видели где-то по дороге в Дамаск.
Башня Rowan
Сначала не было ничего. Затем внутри проснулось и щёлкнуло – робко, испуганно. И сразу стихло. Но через секунду заворочалось опять – набирая обороты и приводя в движение всё вокруг. Окружающий мир с трудом ожил и стал наваливаться со всех сторон, но был при этом невыразимо отвратителен. В груди давило и дёргало, какой-то разболтанный поршенёк стучал изнутри по корпусу, словно пытался пробить грудную пластину и выскочить наружу из опостылевшего масляного нутра. По конечностям дёргаными волнами расходилась мерзкая вибрация, с которой нельзя было ничего поделать.
Yo-630 попробовал распахнуть окуляры.
Шторки заклинило – правая не реагировала вообще никак, левая слегка приоткрывалась, впуская внутрь резкие, как нож, световые пучки, но тут же со щелчком падала. В груди дёргало, в голове, похоже, проснулась какая-то крупная шестерня и начала прокручиваться рывками, всякий раз натужно замирая у повреждённого зубца.
Yo-630 собрал всю волю, напрягся и поднял левый манипулятор. Движения он не ощутил, но по раздавшемуся скрежету – а скорее даже по вибрации во всём теле – понял, что поршень всё-таки сработал.
– Лежи, лежи ты! – раздался незнакомый голос, одновременно и грубый, и заботливый.
В основание поршня воткнулся носик маслёнки.
Yo-630 хотел сказать «спасибо», но зобная шестерня наотрез отказывалась шевелиться. Тогда он просто разогнул поршень и согнул снова, чувствуя, как живительное масло растекается по металлическим поверхностям, проникая внутрь. Он напрягся, дотащил манипулятор до лица и поднял фалангой шторку левого окуляра. Тут же со щелчком сама собой открылась и правая. Радужку обжёг яркий свет, но тут напряглись рычаги фокусировки, зажужжали червячные приводы линз и появился контур.
Судя по формам грудной пластины, фигура с маслёнкой была явно женской, причём довольно складной. Хоть уже порядком разболтанной. Впрочем, лицо её, хранившее былую красоту, можно было бы смело назвать красивым, даже невзирая на толстые слои лака, которыми были замазаны проржавелые места и небольшая вмятина на левом виске.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
