чтобы политики, которые на этот раз выиграли, не забывались.
Суарес, уходящий одним из первых, у крыльца видит генерала Армаду, и, прежде чем сесть в машину, бросается к нему и горячо благодарит. Он слышал, что Армада ночью приходил для переговоров, и считает его своим спасителем — того самого Армаду, на уходе которого с поста королевского секретаря когда-то так настаивал, которому не доверял — и надо же, так приятно ошибся. Другие депутаты, в том числе вице-премьер по обороне генерал Мельядо, вслед за Суаресoм тоже подходят к Армаде со словами благодарности. Мертвенно бледный Армада молча и неподвижно принимает от жертв собственного переворота лавры спасителя, понимая, что скоро все они узнают о его истинной роли в событиях.
Две картины путча
Испанская демократия успешно прошла испытание, которого со страхом ждала с самого начала переходного периода. Реформаторы соразмеряли каждый свой шаг с возможной реакцией силовиков. Демократическому правительству пришлось долгое время сосуществовать с армией, полицией, гражданской гвардией и спецслужбами диктатуры, которые лишь постепенно удается трансформировать в институты демократического государства.
Со дня смерти Франко все только и думали о том, как не раздражать силовиков, опасаясь, что они вновь превратят демократию в краткий эпизод испанской истории, какими были обе республики. И вот это случилось, военные выступили, и новая Испания со всем, что так ненавидел Франко, — партиями, парламентом, независимыми профсоюзами, свободной прессой, «сексом», национальными автономиями, — выстояла.
Такие разные люди, как Суарес, генерал Мельядо, Каррильо, не подчинились путчистам в стенах захваченного парламента, армия не присоединилась к мятежникам, король встал на защиту конституции, утренние газеты вышли с единодушным осуждением переворота, к которому присоединилась лавина заявлений политиков, партий, общественных организаций. Люди, которых демократия начала утомлять, забыли про desincanto и disgobierno, безвластие и разочарование, и вышли 24 февраля на миллионную демонстрацию в поддержку демократии — праздновать победу над реваншем диктатуры.
В день путча граждане поняли, как хрупка свобода, как нужно ее ценить, беречь и быть готовыми защищать. Освобожденные из заложников депутаты уже на следующий день утвердили премьер-министром Леопольдо Кальво-Сотело, во время голосования по кандидатуре которого начался мятеж. И это избрание второго после конца диктатуры главы демократического правительства, не очень яркого и харизматичного, не набравшего с первого раза нужных голосов, теперь тоже воспринималось как настоящий триумф демократии всеми, в том числе парламентской оппозицией, которая не хотела видеть Сотело премьером.
Такова общепринятая картина последнего испанского путча, контрнаступления диктатуры, которое было разгромлено за 17 часов. И это правдивая картина. Но, как всегда в таких случаях, победившая сторона — а это большая часть испанского общества — хочет выглядеть в этой картине в самом лучшем свете, и поэтому в этой правдивой картине есть некоторые упущения, которые не то чтобы скрывают, скорее, обходят некоторые нюансы событий 23 февраля.
Если бы пришлось задать большинству жителей Мадрида и граждан Испании вопрос, что они делали 23 февраля, захватывающих, тем более героических ответов было бы очень мало. Студенты, даже те, которые припозднились в кампусах до вечера, узнав, что парламент захвачен, разошлись по домам. Не случилось ничего похожего на афинский Политех.
Миллионная демонстрация в Мадриде в поддержку демократии прошла на следующий день, когда с путчем было покончено. Но вечером и ночью 23 февраля горожане не вышли к парламенту защитить депутатов и правительство, не блокировали казармы потенциально опасных армейских частей, той же дивизии Брунете, не строили баррикад, не собрались у органов демократической власти и штаб-квартир политических партий, не заполнили площади и улицы, не встали у комплекса зданий телевидения на Прадо-дель-Рей.
В соседней Португалии во время каждого выступления силовиков, а это две попытки правого путча, одна — левого и сама апрельская революция, толпы людей выходили на улицы поддержать военных или остановить их. Одни сами, другие по призыву политических партий, профсоюзов, священников. В Мадриде и Валенсии политические партии, даже социалисты и коммунисты, которые могли не пережить успешного переворота, в некоторых отделениях жгли членские списки, но не звали народ на улицы, готовились скорее к новому подполью, чем к сопротивлению.
Все газеты, радиостанции и телеканалы единодушно осудили переворот. Но почти все сделали это на следующий день — 24 февраля. Вечером 23 февраля только газета El Pais напечатала специальный выпуск в поддержку демократии против переворота, и только частное радио транслировало начало переворота в прямом эфире, другие станции лишь дали в новостях куски этой трансляции и начали обсуждать происходящее.
Знаменитые 20 с лишним минут видеозаписи начала переворота тоже показали на следующий день. Пока телевизионщики думали, как отредактировать запись из парламента для вечерних новостей, подразделение дивизии Брунете заняло телевидение. На этих кадрах видно, как уходящий премьер-министр — бывший фалангист Суарес, генсек компартии Каррильо и бывший участник франкистского переворота 1936 г. вице-премьер по обороне генерал Мельядо демонстративно не покоряются путчистам. Но на тех же кадрах видно, как сотни других депутатов, включая коммунистов и социалистов, подчинились и опустились под скамьи, как и все министры правительства, кроме тех же Суареса и Мельядо.
Трое непокорных были на тот момент самыми изолированными, самыми ненавидимыми и поэтому самыми обреченными, готовыми к смерти и к предсмертному историческому жесту участниками парламентского заседания 23 февраля. Мельядо ненавидело консервативное большинство армии во главе с генералом Милансом, Каррильо ненавидели все, кто в давней гражданской войне так или иначе ассоциировал себя со стороной победителей, у которых украли победу. Похищение этой победы и разрушение стоявшей на ее фундаменте страны воплощал коммунист Каррильо, нагло заседающий в парламенте. Суарес был тем самым человеком, который организовал коварное похищение победы, когда демонтировал основанный на ней государственный строй. А последние месяцы фрустрации, безвластия и бездействия оттолкнули от него политический класс рождающейся новой Испании. Не покорились те, кому было терять меньше других, люди, для кого успех переворота означал неминуемый конец их свободы, политического, а возможно, и физического существования.
И все же в Португалии после 40 лет диктатуры и в посттоталитарной Москве 1991–1993 гг. в ответ на попытки путчей люди выходили защитить телевидение и радио, блокировать военных, вставали рядом со штабами своих политических вождей. Конечно, они делали это не во время пика диктатуры, а в период трансформации, когда навык уличного протеста уже сформировался. Но Испания тоже проходила период трансформации, и здесь мирный уличный протест вошел в привычку.
Разумеется, в отличие от Лиссабона и Москвы, в Испании на месте был верховный арбитр и главнокомандующий — король Хуан Карлос, который сформировал временное техническое правительство, а большая часть армии не участвовала
