в ответ на который революция ушла влево, в сторону социализма. Таким был левацкий путч в ноябре того же года, подавив который Португалия постепенно стала возвращаться на западноевропейский путь развития. Такой была попытка Спинолы разбудить молчаливое большинство в обществе и армии в сентябре 1974 г.
Ни один из португальских путчей не был выступлением большей части армии, не сопровождался захватом парламента, президента или правительства или выходом из подчинения целого военного округа. Тем не менее в Португалии и в мире к этим событиям относились серьезно. Сама революция 25 апреля была выступлением активного армейского меньшинства и удалась потому, что к мятежникам из «Союза капитанов» присоединились другие части, а остальные не оказали сопротивления, зато граждане капитанов поддержали.
Нигде в мире выход из подчинения целого военного округа не сочтут ничтожным и опереточным. Именно таким авангардом ощущали себя испанские путчисты в феврале 1981 г.: они надеялись, что после захвата парламента и правительства, после мятежа одного из военных округов выступят и другие неравнодушные военные, видящие ничтожность новой власти.
После переворота 23 февраля король Хуан Карлос в глазах современников окончательно отрывается от франкистского прошлого и сливается с демократическим настоящим и будущим. Значит, говорят конспирологи, театрализованный путч организовали монархические круги, чтобы укрепить позиции короля. Типичная ошибка многих толкователей самых разных событий — путать результат и причину: кто с выгодой для себя использовал, тот и организовал. Достаточно произнести «кто выиграл войну, тот ее и начал», и натянутость такого объяснения становится очевидной.
Военные перевороты в неустойчивых демократиях в то время не были делом далекого прошлого. Не так давно они произошли в Греции, Бразилии, Аргентине, Чили, только что успешный переворот случился в Турции, была попытка путча на Кипре. Западный лагерь по-прежнему частично состоял из правых диктатур. В случае успеха путчистов новое чрезвычайное правительство, особенно в мягком варианте генерала Армады, приняли бы в Вашингтоне.
Незадолго до переворота генерал Армада и майор Кортина, контактное лицо путчистов в испанских спецслужбах, встречались с послом США в Мадриде. Консервативную администрацию Рональда Рейгана мало волновала судьба испанской демократии, больше — политическая нестабильность, которой могли воспользоваться коммунисты. Как и консервативного папу Иоанна Павла II, который к тому же был крайне недоволен новыми испанскими законопроектами об абортах и об образовании. Госсекретарь США Уильям Хейг во время переворота заявлял, что происходящее — внутреннее дело Испании. Он тоже давал Хуану Карлосу возможность выбора. Ватикан молчал и выступил только после того, как все закончилось.
Зато европейцы, включая премьер-министра Великобритании Маргарет Тэтчер, ближайшего союзника и единомышленника Рейгана, сразу осудили переворот. Попытку переворота категорически осуждает СССР и соцлагерь. Здесь свой угол зрения: советские комментаторы смотрят на путч как на частный случай обострения холодной войны и очередной акт крестового похода против прогрессивных сил, начатого президентом-ястребом Рональдом Рейганом. Советские газеты и телевидение при виде архаичной «черной шапки» гражданского гвардейца Техеро вспоминают «Романс об испанской жандармерии» великого поэта Лорки, которого жандармы и расстреляли.
Провал путча кажется почти случайным. Если бы генерал Хусте, командующий дивизией Брунете, не спросил, во дворце ли Армада, и своим вопросом не вызвал бы у короля и его секретаря Фернандеса Кампо подозрений о причастности Армады к перевороту, Армаду могли бы позвать во дворец. Если бы Хусте на свой вопрос не получил от Фернандеса Кампо ответ «Нет, и не ожидается», он и дальше мог бы, умыв руки, наблюдать, как его дивизия Брунете втягивается в переворот. Если бы не возникло сомнений насчет роли Армады и королевский секретарь Фернандес Кампо не испытывал ревности к своему предшественнику, Армада мог бы появиться во дворце и оттуда руководил бы «подавлением переворота» — а на самом деле трансформацией жесткого переворота Техеро и Миланса в собственный мягкий.
Появление Армады во дворце стало бы ободряющим сигналом для заговорщиков в дивизии Брунете, других частях и целых округах. Если бы Армада, придя в парламент из генштаба, нагло соврал Техеро, что генерал Миланс займет высокий пост в правительстве, а коммунистов там не будет, Техеро пустил бы Армаду к депутатам, и одному Богу известно, как бы они проголосовали.
Провал переворота кажется результатом цепи случайностей. Но в главном этот провал был закономерен. В то время как силовики — армия, гражданская гвардия, спецслужбы — продолжали считать себя лучшими людьми в стране, самыми неподкупными, патриотичными, эффективными, и на этом основании некоторые из них верили, что им принадлежит право на власть, общество не разделяло их завышенной самооценки. Оно стало слишком развитым, чтобы пойти за группой людей в погонах, возомнивших, что они лучше всех знают, как управлять страной.
Единственным гражданским участником заговора был отставной руководитель франкистских вертикальных профсоюзов, и того не приглашали на самые важные сходки заговорщиков или выпроваживали за дверь, когда военным надо было обсудить самое главное. В итоге переворот оказался сугубо корпоративным делом, за бортом которого остались даже самые реакционные политики.
Путчисты переоценили непопулярность демократии и любовь народа к армии. Испания стала намного сложнее. Она миновала ту стадию, когда от военных как самого передового, образованного и некоррумпированного сословия ждут спасения. Даже в более бедной и архаичной Португалии, которая приняла спасение от авторитаризма из рук армии, граждане скоро стали тяготиться засильем офицеров в политике и постепенно, не без труда, принялись возвращать их в казармы.
В отличие от Португалии, Испании в переходный период в целом удалось удержать силовиков вне политики. Это произошло благодаря эволюционному способу перехода к демократии. Монархия, которую диктатура выбрала в качестве своей преемницы, присутствие представителей авторитарного политического истеблишмента в демократическом правительстве, соблюдение законов старого режима при формировании нового действовали на противников перехода к демократии умиротворяюще. При плавном, хоть и быстром переходе от автократии к демократии труднее было выбрать тот самый момент, когда прежние договоренности можно было считать полностью нарушенными, а себя — окончательно обманутыми.
Этим моментом можно было бы считать осень 1982 г., когда к власти на выборах пришли бывшие республиканцы, еще вчера нелегальная Социалистическая рабочая партия Испании под руководством Фелипе Гонсалеса. Но на седьмой год после демонтажа диктатуры и всего через год после провала мятежа 23 февраля вновь выступить против демократии было практически некому.
Оппозиция у власти
Избрание премьер-министром компромиссной фигуры Кальво-Сотело сразу после путча ненадолго отсрочило развал правящего «Союза демократического центра». Однако уже в следующие несколько месяцев целые группы влиятельных депутатов выходили из правящей партии, присоединялись к другим или учреждали свои. В августе 1982 г. так поступил и сам основатель «Союза» Адольфо Суарес. С группой депутатов он покинул
