Тайшань будет![124]
Чжан Чицю протискивается вперед через блестящие тела учащихся, продирается к трибуне, громоздятся друг на друге учащиеся, и этим наслоениям тел не видно конца, напоминают они столпотворение баранов и овец. Скользят вплотную к верхушкам деревьев космические челноки, за городом идет сражение, захмелевший офицер надавливает на кнопку запуска атомных боеголовок…
Директор школы объявляет:
– Учитель Чжан Чицю может и умер, но жить он будет вечно!
Чжан Чицю протискивается между тел учащихся, идет к трибуне траурного митинга. Да, я не умер, я жив! Громоздятся друг на друге тела учащихся, извиваются и изгибаются они, подобно музыке устремляющей вниз реки. Величественная музыка, уступчивая музыка, революционная музыка, шумная музыка вертится у него в ушах…
Директор школы объявляет:
– Товарищи, пускай горе питает нашу силу, не будем терять ни секунды, следует нам на зубок учить уроки, осваивать технику сдачи экзамена и самыми выдающимися результатами на едином государственном экзамене почтить живой дух учителя Чжан Чицю…
Чжан Чицю уже ясно видит льющиеся из директора школы сопли и пот, ясно слышит его сиплый рев.
Директор школы решительно поднимает кулак и обращается к ученикам с клятвенными словами:
– Обещаем бороться до смерти…
В один голос ревут учащиеся вокруг тебя:
– Обещаем – бороться – до смерти…
Директор школы кричит:
– Поступим мы в университеты…
– Поступим – мы – в университеты…
Директор школы кричит:
– Провал на едином государственном экзамене – смерть при жизни…
– Провал на едином государственном экзамене – смерть при жизни…
Густым лесом поднимаются клятву дающие кулаки, в призыве слышится шум гремящих гор и ревущих волн.
Когда Чжан Чицю протискивается к краю трибуны, его уже оглушила громадная волна звука. Он говорит:
– Директор школы… Я хочу преподавать…
Сказал две фразы и сразу лишился чувств.
А председатель профсоюза говорит:
– Товарищи, это, видимо, отец учителя Чжана пришел, хочет он исполнить последнюю волю сына, хочет он вместе с нами бороться до конца…
Раздел третий
Заглотив последнюю пригоршню меловой пыли, ты говоришь нам:
– На последнем уроке физики учитель физики снова рассказывает о принципах действия атомных бомб и технологии их производства. Он подрастерял живую выразительность, которую сменила полумертвая вялость. Кое-кто из учащихся свесил голову и дремлет, кое-кто растерянно оглядывается по сторонам; в аудитории установилось осеннее уныние.
Гремит звонок с урока, но он не отпускает учеников. Поначалу учащиеся беспокоятся, потому что после урока надо биться за места в очереди в школьной столовой, откуда уже доносится симфония бряцающих кастрюль, мисок, черпаков и чашек, потом учащиеся недоумевают, они замечают какой-то причудливый взгляд у учителя за кафедрой. Он будто затосковал, пристально вглядываясь в учеников. Перед глазами, в мыслях у него проносятся одно за другим лица учащихся. Один из учеников посмелее осторожно поднимается и, пригнув спину, ускользает за дверь. От него никакой реакции. Несколько учеников по примеру храброго одноклассника ускользают за дверь. От него никакой реакции. Ученики осторожно, один за другим ускользают за дверь.
Проводив спину последнего ученика, аудитория замирает в тишине. Он сдвигается к дверному проему, закрывает дверь.
Он открывает окно у кафедры. Створка окна прижимается к черной стенке, от чего стекло становится зеркалом. В стекле он видит лицо. Синюшный лоб, нос со шрамом.
Ты нам говоришь: в пенале одной из учениц он находит ножик для заточки карандашей, встает против оконного стекла, взрезает кожу своего лица. Движения у него неуклюжие, напоминают они те движения, которыми старая русская повариха соскабливает гниль с картофеля. Иногда из-за неудачного угла зеркала ножик забавным образом не достигает цели.
В растерзанное кровавое мясо обращается его лицо, совсем некрасивое это зрелище.
Ты нам поясняешь, что, соскоблив кожу лица, он застывает напротив догорающего на западе заката. За окном открывается пустырь, там растут белые тополя. Окно вровень с кронами деревьев, чик-чирикает стайка воробьев на деревьях.
Он сдергивает пояс для брюк и закрепляет его на прочном гвозде в верхней части черной доски. Он снимает грязную зеленую форму, укладывает ее на кафедру. Остается в майке и трусах. Опустив голову, он замечает, что над кафедрой, у лотка доски, кружат похожие на колбаски мелки и похожие на мелки колбаски. Танцуют они, в танце песню заводит этот милейший выводок духов-проказников. Вот что они поют:
Шкурка у нас
У нас мякоть
Красивы мы
Мы ароматны
Съешь ты нас
А мы съедим тебя
Песню поем, танец танцуем
Танец танцуем, песню поем
Ароматные мы
Ароматны мы
Красивые мы
Красивы мы
Блестящий путь впереди
Блестит путь вперед…
Его глаза вдруг наполняются слезами благодарности. Затем он медленно поднимает голову, видит, что каждый листочек тополей за окном покрылся золотом, да и воробьи обернулись золотыми.
Ты нам говоришь: когда он собирается просунуть шею в свернутый петлей ремень, до него сквозь тополиные листья доносится отчетливый шелест. Он снова подходит к окну и видит, как воробушек опускается на землю. Он высовывает лицо в пятнах крови за окно и склоняет взгляд к земле, добела истоптанной ногами бесчисленных табунов учеников. В пурпурной тени деревьев подвергшийся нападению воробушек роняет с крыльев кровь. Он силится подняться и поднимается, сверкая глазками, напоминающими блестящие звездочки.
Ты нам говорил прежде, что он во сне слышал, как говорил когда-то другой человек: спал я на траве, и обратилась ко мне женщина с волосами цвета льна, пышной грудью а ля рюсс и запахом молока от тела: «Есть красивая древняя легенда. Чтобы обрести счастье, человеку достаточно понаблюдать за тем, как ходит шаг за шагом воробушек. Сделает птичка один шаг – будет тебе счастье в деньгах. Два – счастье по службе. Три – счастье в любви. Четыре – здоровье. Пять – радость на душе. Шесть – успехи во всех начинаниях. Семь – приумножение мудрости. Восемь – верная жена. Девять – слава на весь мир. Десять – красивые черты лица. Одиннадцать – красивая жена. Двенадцать – жена и любовница станут друг другу близки, как сестры. Но ни в коем случае нельзя смотреть, как воробушек делает тринадцатый шаг. Если он совершит тринадцатый шаг, то все твои радости вывернутся наизнанку и разом обрушатся тебе на голову».
Поднялся воробушек с окропленными кровью крылышками. Кровь в глазах застилает тебе все радужным слоем. Солнечный свет становится кроваво-красным, а воробушек видится тебе золотым.
И принимается шаг за шагом идти к тебе обливающийся кровью по размерам не уступающий голубю золоченный воробушек, качается он на
