смела столько дней и ночей предаваться его ласкам? Почему отец скрыл от меня тайну смерти матери? Казалось, что все дворцы, возведенные ее пылким воображением в болотном царстве, вот-вот рухнут, разверзнется трясина, чтобы поглотить их. Она проклинала себя за излишнюю преданность, за безропотную доверчивость человеку, которой являл собой воплощение честности и порядочности. Действительность же оказалась жестокой, подобной коварной мачехе. Она почувствовала это явственно, всем сердцем, но ей постоянно не хватало сил разобраться в путанице своего происхождения, а получить ответ от отца она теперь не надеялась.
Печальное открытие обесценивало все ее иллюзии, весь этот хрупкий хрустальный мир, в котором она пребывала много лет. Казня себя, она в то же время никак не могла избавиться от чувства тяжелой, неотвратимой утраты…
За дверью пряталась неизвестность.
В коридоре темно и тихо. Босые ноги несут ее в комнату Мидаса, хотя она знает, что его там нет. Дверь открыта настежь. Нашарив на столике спички, зажигает свечу в канделябре. Тусклый свет разливается по комнате. С фотографией матери в руке прошуршала по оранжевой дорожке и вдруг вздрогнула: что-то чешуйчатое и крылатое, встрепенувшись, вспорхнуло и, рассекая воздух, с шипением вылетело в окно. Сердце забилось гулко, казалось она не выдержит напряжения. Нет, я не во сне, убеждала себя… А может быть,. В голове яркими вспышками замельтешили картины ужасов, вызывая страх, дрожь во всем теле.
Кассандра бросается обратно. Сделав несколько шагов по коридору, останавливается возле лестницы. Взгляд скользит по мрачным этюдам, созданными ее руками и воображением… Черная гора окутана сумерками, из ее чрева извергаются языки пламени, пепел… Коварное чешуйчатое чудище Хатти с жутким шипением сползает с вершины…
В ней бушует такая буря, что она боится сойти с ума. Нижняя губа дрожит, спина холодеет от озноба. Она отрывает взгляд от этой жути, спешит в свою комнатку, как в надёжное убежище. Затворив за собой дверь, снова подносит к глазам портрет матери. На нее устремлен гневный, полный злобы взгляд. В ушах звенит, грохочет… В порыве страсти ее тонкие холодные пальцы рвут фотографию на мелкие кусочки, выбрасывают их в окно, и она смотрит, как они летят в сторону трясинных болот.
Пытается расслабиться, унять дрожь от едва сдерживаемого возбуждения. На какое-то мгновение кажется, что из глубин Вселенной наплывает на нее знакомое лицо, усыпанное звездами. И мысль, внезапно рожденная в голове, становится твердой, зовущей.
Она выбегает из комнатки, кидается вниз по лестнице, ускоряя шаг. Ее каштановые волосы волной колышутся и заволакивают лицо. Широкая сиреневая накидка окутывает ее гибкий, стройный стан, мелкие изумрудины горят на бусах. Очутившись во внешнем дворе, видит плывущий образ в подернутых зеленым ковром водорослей болотах. Силуэт безмолвно удаляется, увлекая ее за собой. Он не идет, а плавно реет. Он бледен, бесстрашен, его жесткий ледяной взор обращен в никуда.
Она замирает. В ее жилах закипает гордая, неподатливая энергия. Чья-то сильная рука хватает ее за плечо.
— Кассандра, — слышит знакомый приглушенный голос с легкой картавостью. — Разве можно жить в этом безумном мире, замешанном на лжи, обмане, лицемерии и насилии? Я пришел за тобой, чтобы унести тебя в неведомые дали, туда, где красное солнце улыбается каждому путнику, где люди, словно птицы, полной грудью вдыхают свободу, предаваясь блаженному спокойствию. Я уведу тебя туда, где некогда был своим среди своих, где правит разум, а не самообман. Готова ли ты следовать за мной?
Она чувствует его власть над собой, но не трогается с места. Сумасшедший полет во времени и пространстве, внезапно одолевший ее, замедлился. Выдержав на себе пытливый взгляд, она произносит дрожащим голосом:
— Но я не уяснила себе, кто ты на самом деле?
— Мидас, — отвечает он, удивляясь, куда делась ее открытая и податливая душа. — Зато я прекрасно знаю, кто ты.
— Кто же я? — спрашивает она, и ее огромные голубые глаза становятся еще больше.
— Своими чарами, своей царственной осанкой ты можешь соперничать с самой Изольдой.
— Кто она?
— Символ самой красивой женщины, повелительницы Изумрудной планеты.
Всегда готовая на отчаянный шаг, она, потупив взор, задумалась: ее не покидало горькое предчувствие неминуемого расставания — она больше никогда не сможет разделить с ним прежние мгновения близости, ради которых жила.
— Я не смею больше любить тебя! — дико кричит она. — Я не могу больше терпеть надругательства над святыми чувствами!
И, холодно усмехнувшись, она отворачивается.
Он пытается приблизиться к ней, но она отступает назад. Он протягивает руку, чтобы успокоить ее, но она, съежившись, возбужденно бросает:
— Вся моя жизнь — фантазия моего мозга… Фантазия и только… Ты не можешь быть моим возлюбленным…
Его горящие глаза смотрят как бы через нее, сквозь нее, как на что-то далекое, недоступное. Странная бледность покрывает его, та бледность, которая делает лицо похожим на непроницаемую маску. Его голос гаснет и образ, нависший над болотами, испаряется, как туман под палящим солнцем.
… Вздрогнув, веки пропускают слезинки, исходящие от больших голубых глаз, и сон снова уводит ее в мир грез.
Болота… Именно они питали ее особой энергией, дарили радужные миражи. Глядя на них, она видела безмятежный, одухотворенный мир, и она рисовала на холсте своей памяти волшебные города. На этот раз болота безмолвствовали, они не тревожили ее пылкий ум, а, напротив, вызывали отвращение. Возведенные ее воображением дворцы призрачного благополучия закачались и рухнули. Их поглотила трясина. Кругом — болота, болота… И больше ничего.
Задыхаясь, она угрожающе трясет в воздухе кулаком:
— Будьте вы прокляты, болота! Я ненавижу вас!
Схватив с земли камушек, бросает в застывшие воды. Болота отвечают ей булькающим всплеском тяжелых брызг; падая, они образуют расползающие круги мелких волн. «У каждого есть свой причал, — с горечью думает она. — Только не у меня. Даже эти безмолвные волны устремлены к своему берегу. А где мой берег? Тот самый, лучезарный, с хрустальными дворцами, которые вы, болота, цинично и лицемерно предлагали мне? Будьте вы прокляты — грязные, обманчивые, ничтожные…»
Взору снова предстает гора — зловещая, пугающая. Из ее чрева извергаются искры — с шипением и открытым вызовом. Их много. Они постепенно принимают облик лютого Хатти, сползающего с вершины…
Кассандра вздрагивает, теряя сознание.
Очнувшись, видит над собой расплывчатое лицо. Кто-то трясет ее за плечо, причитая:
— Бедное создание… Очнись, милая детка, это я — твой друг, дядя Игнат.
Она еле различает очертания склонившегося над ней человека. Всхлипнув и прищурив глаза, она шепчет:
— Мидас… Ты напрасно пришел за мной… Я не готова следовать за тобой…
Изумленный происшедшим, Игнат медленно отступает от кровати, где в бреду лежит Кассандра, покидает
