— И дайте мне глотнуть из бутылки, что у вас, что б там ни было, — с отчаянием сказал он и протянул руку назад.
— Это водка, — сказал Орлоффски и дал бутылку.
От большого глотка крепкой водки на глаза навернулись слезы, в желудке закипело, но все равно лучше не стало. Все шло не так. Все на него давило, сжимало со всех сторон, так что он и пошевельнуться не мог. Время вышло. Успех был под самым носом, как пресловутая морковка, но он не смог рвануться и достать ее. А теперь это!
Единственное, что не должно идти плохо, это сделка с Сэмом Файнером. Деньги пришли два дня тому назад. Он никому об этом не сказал. Он передал чек управляющему «Ройал Кэнедиэн Бэнк», который провел его через свой банк и теперь держит десять тысяч, не кладя их на счет. Когда здесь, в городе, они основали втроем корпорацию после поездки на Гранд-Бэнк, то избрание его президентом давало на это право. И он не хотел испытывать судьбу, рискуя этими деньгами.
На встрече Сэма Файнера, не желавшего получить пай, а предоставлявшего только долгосрочный заем на низких процентах, все-таки убедили взять 2 процента акций в качестве подарка, а не в уплату долга. Идея исходила от Бонхэма. Орлоффски поддержал. У Бонхэма осталось 49 процентов, 49 процентов — у Орлоффски, у Файнера же — решающие 2 процента. Бонхэм предпочел такой путь, поскольку был достаточно уверен, что в любом решении может рассчитывать на Файнера, а это лучше, чем разделить акции с Орлоффски по 50 процентов и столкнуться с ним лбами.
Когда деньги пришли, он позвонил морскому агенту, продававшему шхуну, и, подчеркнув, что платить будет наличными, выцыганил скидку с 11500 до 10200 долларов. Благодаря чеку, управляющий банком дал ему тысячу долларов, чтобы послать агенту в качестве задатка.
Бонхэм знал владельцев шхуны. Это была маленькая американская нефтяная корпорация, которая по каким-то причинам очень хотела быстро избавиться от недвижимого имущества, чтобы можно было ликвидировать корпорацию. И шхуна, которую использовали только для увеселительных прогулок по завершении сделок, оставалась практически последним недвижимым имуществом. И все же он сумел снизить цену только до 10200. Но он заставил их согласиться на ее доставку за их счет. Как только Орлоффски поедет на север за яхтой, он повезет деньги в Кингстон завершать сделку, покажет там наличные и попытается выторговать еще тысячу.
Но все остальное шло плохо. Позвонили из дока Кингстона и сказали, что гнили на правом борту значительно больше, чем думали, прогнила даже часть палубы, придется сменить часть досок, чего они делать не собирались. На это никак не хватит двух тысяч. Скорее — больше шести. А Орлоффски не подавал никаких признаков того, что перебросит обещанные бабки. Он весьма туманно говорил о деньгах и продаже спортивного магазина. Откуда же придут деньги? Бонхэм надеялся на Гранта. Он сказал, чтобы работы в доке продолжались.
Бонхэм был уверен, что Орлоффски получил «задаток», скажем, три-четыре тысячи, и на них он сюда и приехал. Орлоффски сам почти что сказал это. А поскольку жили они у Бонхэма, за еду платили очень мало, так что должна оставаться приличная сумма. Но сейчас Орлоффски отрицал, что сделка состоялась, что эти деньги были получены, заявлял, что должен будет искать покупателя на магазин, когда вернется за яхтой. А теперь он должен везти на себе и эту дурацкую историю со сраной камерой Гранта. И как раз тогда, когда Бонхэм начал считать Гранта серьезным кандидатом на заполнение бреши в наличных. Все до чертиков хреново!
Бонхэм сжал большими ладонями руль и мягко повернул старую машину на дорогу в горы, так мягко, что пассажиры почти не заметили поворота. От огорчения челюсти сжались.
Дело в том, думал он, что теперь Грант стал загадкой. Неизвестная величина. Ясно, что как раз сейчас, ныряя и отдыхая на Ямайке, Грант выбрал этот момент для принятия главных политических решений в своей личной жизни. Бонхэм вполне верил, что он смог бы управиться со старой сумасшедшей потаскухой, а она такой и была. Но эта новая девушка — это нечто новое.
Что, черт подери, за вшивое место для принятия таких решений! На отдыхе!
Несмотря на ее глупые, придурочные интриги, он сумел справиться со старухой. Неважно, что она могла сказать в ту или иную минуту, но она, главное, хотела, чтобы Грант вернулся. Все, что с ней нужно было делать, — это льстить и льстить. Но новая — это «с'всем др'гая чашка чая», как сказали бы его английские приятели. Она, как медведица с медвежатами, когда что-то грозит ее мужчине или подумал он, деньгам ее мужчины.
У Бонхэма не было угрызений совести в связи с Грантом и его деньгами. Парень пришел к нему учиться нырять. Он даже не выглядел настоящим парнем. Правда, что Грант был сообразительным, хорошим учеником. Но он учил его так же хорошо, быстро, безопасно и, возможно, насколько возможно дешево, как любой преподаватель учил бы другого. Возможно, очень дешево. Девушка этого не знала. Ей нужно узнать других профессионалов, он это понимал.
Но помимо этого, Бонхэм просто не любил таких женщин. Во-первых, слишком требовательные. Она просто не выпускает Гранта из поля зрения. Во-вторых, слишком красивая. У таких красивых женщин не бывает характера. Они всегда считают, что все им принесут на серебряном блюдечке. Расхаживают и так гордо выставляют свои сиськи и великолепную задницу, как будто они считают, что все мужчины при их виде падут на колени и поклонятся их волосатому алтарю. Это бесило его до чертиков. У мужчин, хоть иногда, есть и другие дела.
Ему не нравилась и ее речь, и то, как она посмеивается над мужчинами в ее жизни. Он не возражал, когда мужчины ругаются, раз им так хочется. Единственная причина, по которой сам он не употреблял слово «е…», — это то, что ему не нравилось, как оно вылетает из его рта. Но женщины, все время произносящие это слово и другую брань, как мужчины, женщины, рассказывающие о своей сексуальной жизни, будто они хотят быть парнями, на самом деле выглядят шлюхами, а не леди, неважно, шлюхи они на самом деле или нет. Обычно, так оно и есть. Он бы не удивился, если бы эта оказалась лесбиянкой в какой-то момент своей напряженной жизни. После гомосексуалистов, которые вызывали у него полное отвращение, Бонхэм ненавидел лесбиянок, целующих друг другу муфточки и всякое такое. Все это он знал; нужно быть умным и посмеиваться над этим, но он не мог. Бонхэм непроизвольно глянул на жену, как если бы она могла прочитать его мысли.
Живя в среднем Джерси и часто наезжая со своим стариком по юридическим делам в Нью-Йорк, Балтимору и Вашингтон, Бонхэм в свое время повидал много таких городских шлюх, когда готовился к учебе в Монт-Клэр, достаточно, чтобы хорошо их узнать. Как мужчина вообще мог жениться на такой — это было вне его понимания. И как мог Грант жениться на этой, постичь нельзя было. Но он мог кишками поклясться, что Грант собирается это сделать. И их возможная дружба автоматически исчезнет.
