Гражданские и военные меры Корнилова. Вечером этого дня, 26 августа, генерал Корнилов был вызван к прямому проводу А. Ф. Керенским, уже успевшим повидаться с В. Н. Львовым (см. ниже). «Я видел генерала Корнилова после этого разговора, — показывает кн. Трубецкой. — Вздох облегчения вырвался из его груди, и на мой вопрос: значит, правительство идет вам навстречу во всем? — он ответил: да. «Ни малейших сомнений в точности передачи В. Н. Львовым А. Ф. Керенскому и Корнилову их взаимных предложений у меня не было», — хотя это сомнение и возникало ранее у кн. Трубецкого, как только он узнал, что Корнилов своим парламентером выбрал В. Н. Львова. «Знает ли Корнилов, что Львов — человек ограниченный?» — спросил он адъютанта Корнилова. Тот улыбнулся: «Это знают все, но генерал Корнилов сказал, что ведь передать-то сказанное ему он может и что он еще так недавно был членом кабинета Керенского». Теперь эти сомнения были устранены самым фактом согласия Керенского 27-го приехать лично. Оставалось обставить как следует политическое совещание при Ставке, и генерал Корнилов решил привлечь «к участию в обсуждении вопроса о состоянии страны и о мерах, необходимых для спасения от окончательного развала ее и армии», М. В. Родзянко, П. Н. Милюкова, В. А. Маклакова и Г. Е. Львова. Им были посланы приглашения «вследствие грозного положения страны не отказать пожаловать на совещание в Ставку не позднее 29 августа». Князь Трубецкой предложил было послать общественным деятелям телеграммы также от себя, ибо им «очень важно знать, что Корнилов действует с ведома Временного правительства и при участии Керенского, и что без такого указания смысл совещания им может быть неясен». Но в силу ли неясного понимания политической стороны положения или в силу полной уверенности в единогласии с правительством, сложившейся в этот вечер, посылка телеграммы Трубецкого была признана совершенно излишней.
Насколько велика была уверенность в том, что Керенский сговорился с Львовым, видно из того, что из Москвы в этот день, 26-го, Добринским была послана следующая телеграмма «Керенскому для Львова: на обратном пути заезжайте за Родзянко». Приглашенным были оставлены места в вагоне Ставки.
Рядом с этими политическими мероприятиями Корнилов принимал и военные меры в прямой связи с тем, в чем он уговорился с Савинковым. Посылая третий конный корпус к Петрограду, он, однако, не сделал тех уступок, на которые рассчитывал Савинков: не выделил из третьего корпуса туземной дивизии, подчиненной ему особым приказом еще 24 августа, и не отменил назначения генерала Крымова. Самым серьезным отступлением от намерений правительства, однако, Керенский считает то, что отряд Крымова посылался вовсе не в распоряжение Временного правительства, как вытекало бы из выделения Петрограда в особую единицу, а как часть новой петроградской армии, приказ о формировании которой был подписан Корниловым того же 26 августа, но не разослан в войска «по преждевременности» и не сообщен правительству. Керенский усматривал в этом желание Корнилова «скушать» правительство в Петрограде, хотя он признавал, с другой стороны, что, по мнению Корнилова, все равно отдельное управление войсками Петрограда прекратилось бы с предполагавшимся отъездом правительства из столицы. Требования о введении военного положения и о передаче войск Петроградского округа в распоряжение главнокомандующего Керенский стал получать от Корнилова «сейчас после прорыва в Риге». «Часть Временного правительства готова была пойти на это».
Несомненно во всяком случае, что рядом с военными мотивами посылки крымовского отряда, которые перечисляют сам Керенский («обеспечение правительства силой для под держания порядка», «поток беженцев из Балтики») и Савинков («реальное осуществление военного положения», «защита правительства от посягательств большевиков»), продвижение войск имело для Корнилова совершенно определенное специальное значение. Это значение точно определено в инструкции, которую получил генерал Крымов в тот же вечер, 26 августа, отправляясь в район расположения своих частей. Вот «две задачи» этой инструкции генералу Крымову, изложенные самим Корниловым в его показаниях.
1. «В случае получения от меня или непосредственно на месте сведений о начале выступления большевиков немедленно двигаться с корпусом на Петроград, занять город, обезоружить части Петроградского гарнизона, которые примкнут к движению большевиков; обезоружить население Петрограда и разогнать Совет». Все содержание этого пункта было, как мы видели, обсуждено с Савинковым в Ставке 25 августа.
2. «По окончании исполнения этой задачи генерал Крымов должен выделить одну бригаду с артиллерией в Ораниенбаум и по прибытии туда потребовать от Кронштадтского гарнизона разоружения крепости и перехода на материк». В пояснение последней задачи генерал Корнилов прибавляет: «Согласие министра-председателя Керенского к разоружению крепости Кронштадта и вывода гарнизона последовало 8 августа».
На эту ссылку на него Керенский возражает лишь, что ему принадлежит не только «согласие», а сама инициатива упразднения Кронштадтской крепости, но что он «не давал согласия на способ ликвидации крепости, предложенный Корниловым». Как бы то ни было, и эта вторая задача стоит в связи с борьбой против большевиков, а не с желанием «скушать» правительство в Петрограде.
День 26-го кончился, как видим, в Ставке при полном штиле и безоблачном политическом небе. Но в Петрограде уже собиралась гроза.
VII. «Уговор» превращается в «заговор»
Свидание Львова с Керенским 26 августа. Сильно смущенный впечатлениями, полученными в Ставке, но тем более уверенный в важности той услуги, которую готовился оказать и России, и своему «личному другу» Керенскому, В. Н. Львов приехал в Петроград. В сознании важности своей миссии он тотчас потребовал у Керенского аудиенции, Керенский отвечал, что занят, и просил прийти «завтра». Тогда В. Н. Львов позвонил адъютанту и объяснил ему, что его дело не терпит отлагательства.
Еще бы: ведь речь теперь шла не только о реконструкции власти, составлявшей предмет беседы с Керенским 22 августа, и не только об отчете о хорошо исполненном поручении, но о спасении жизни Керенского. Ибо то новое, что привез с собой В. Н. Львов теперь из Ставки, были собранные им сведения о неизбежности и срочности готовящихся в Петрограде событий, а также о враждебном отношении офицерства к Керенскому. Львов беседовал в Ставке не только с Корниловым. Можно себе представить, что говорилось в эти дни в офицерских кругах и среди общественных деятелей правых направлений, с которыми Львов сталкивался в Ставке. В конце концов жизнь министров и в Ставке была небезопасна. Но ведь приглашал Керенского сам Корнилов: он «хотел спасти Керенского». А в Петрограде тотчас же — в предстоящую ночь, быть может, — грозили опасности гораздо более серьезные... Впоследствии в своих показаниях В. Н. Львов, кажется, сам перестал понимать, спасал ли он Керенского при помощи Корнилова или спасал его от Корнилова. Как бы то ни было, он спасал Керенского. С этим настроением он пришел к нему в 6 часов вечера и раскрыл ему свою душу.
Первое же впечатление Керенского сильно озадачило добровольного посредника. По сообщению Савинкова, «Керенский был ошеломлен». Ведь только накануне Савинков «заверил его от имени Корнилова, что верховный главнокомандующий остается верен Временному правительству. Кого же здесь морочат? Только не его — Керенского». «Над вами пошутили, — были его первые слова, когда В. Н. Львов кончил свое сообщение. — Вы сделались жертвой мистификации. Вы хотите, чтобы я тотчас доложил об этом Временному правительству? Я не решусь этого сделать: министры просто посмеются надо мной». Эти слова в свою очередь должны были ошеломить Львова. Разве он не исполнял формального поручения Керенского, данного всего 4 дня тому назад? Так не встречают парламентера. Видимо, было что-то, что в сознании Керенского провело черту между беседой 22-го и беседой 26 августа. То новое, что привез с собой В. Н. Львов и что меняло весь характер решения Корнилова, это была именно срочность решения. Корнилов не только советовал, Корнилов начал действовать. И когда В. Н. Львов в ответ на сомнения Керенского стал уверять его, что он в самом деле только что видел Корнилова, видел его после Савинкова, и что Корнилов в самом деле указывал на опасность пребывания правительства в Петрограде в ближайшие дни, то у Керенского должна была мелькнуть мысль: а что если в самом деле так? Какова же в таком случае роль Савинкова? Может быть, меня хотели усыпить, чтобы лучше захватить врасплох? Мысль, близкая А. Ф. Керенскому, который уже сам собирается ответить тем же. Боясь, что незримый, скрытый враг предупредит его, он сам спешит предупредить врага и для этого торопится использовать неосторожное признание услужливого друга. Вот когда, наконец, Корнилов пойман. Значит, он действительно — контрреволюционер? И, значит, вот где, наконец, эта контрреволюция, которую правительство тщетно ищет уже много недель и которая везде и нигде. Мысль, что надо спешить и что враг раскрыт, видимо, поглощает Керенского и вытесняет на время все остальные. Здесь ключ его поведения в ближайшие часы и дни.
