Первое же впечатление Керенского сильно озадачило добровольного посредника. По сообщению Савинкова, «Керенский был ошеломлен». Ведь только накануне Савинков «заверил его от имени Корнилова, что верховный главнокомандующий остается верен Временному правительству. Кого же здесь морочат? Только не его — Керенского». «Над вами пошутили, — были его первые слова, когда В. Н. Львов кончил свое сообщение. — Вы сделались жертвой мистификации. Вы хотите, чтобы я тотчас доложил об этом Временному правительству? Я не решусь этого сделать: министры просто посмеются надо мной». Эти слова в свою очередь должны были ошеломить Львова. Разве он не исполнял формального поручения Керенского, данного всего 4 дня тому назад? Так не встречают парламентера. Видимо, было что-то, что в сознании Керенского провело черту между беседой 22-го и беседой 26 августа. То новое, что привез с собой В. Н. Львов и что меняло весь характер решения Корнилова, это была именно срочность решения. Корнилов не только советовал, Корнилов начал действовать. И когда В. Н. Львов в ответ на сомнения Керенского стал уверять его, что он в самом деле только что видел Корнилова, видел его после Савинкова, и что Корнилов в самом деле указывал на опасность пребывания правительства в Петрограде в ближайшие дни, то у Керенского должна была мелькнуть мысль: а что если в самом деле так? Какова же в таком случае роль Савинкова? Может быть, меня хотели усыпить, чтобы лучше захватить врасплох? Мысль, близкая А. Ф. Керенскому, который уже сам собирается ответить тем же. Боясь, что незримый, скрытый враг предупредит его, он сам спешит предупредить врага и для этого торопится использовать неосторожное признание услужливого друга. Вот когда, наконец, Корнилов пойман. Значит, он действительно — контрреволюционер? И, значит, вот где, наконец, эта контрреволюция, которую правительство тщетно ищет уже много недель и которая везде и нигде. Мысль, что надо спешить и что враг раскрыт, видимо, поглощает Керенского и вытесняет на время все остальные. Здесь ключ его поведения в ближайшие часы и дни.
И прежде всего здесь ключ к пониманию его дальнейшего разговора с В. Н. Львовым. А. Ф. Керенский сразу принимает тон ничего не подозревающего благодушия и покорности судьбе. «Ну, что же, я уйду»... «Я и без того собирался уйти на покой»... Затем следует давно ожидаемое собеседником и несколько запоздавшее признание важности его дружеской услуги: «Знаете ли, только вы один могли мне сказать это».
Но надо довершить дружескую услугу. Важные сообщения Львова сделаны по-приятельски, без свидетелей. Чтобы сделать из них то употребление, которое уже рисуется в уме Керенского, чтобы застать врага врасплох, нужно иметь юридическое основание, письменный документ.
Юрист и участник многих политических процессов вступает теперь в не совсем привычную ему роль прокурора и судебного следователя зараз, если только роль эта не началась 22-го. «Я говорил в течение часа, — рассказывает Львов, — и вдруг мне было предложено набросать мои слова на бумаге. Тяжело». Думский депутат, уже встревоженный, садится и поневоле пишет, «выхватывая отдельные мысли». Министр-председатель нервно шагает по комнате и следит, как лист бумаги покрывается чернильными строками. Под конец Керенский уже не выдерживает роли. «Я не успел даже прочесть написанную мной бумагу, как он, Керенский, вырвал ее у меня, и положил в карман». Аудиенция, начавшаяся дружеской беседой и кончившаяся допросом, окончена; требуемый документ налицо. На очереди теперь очная ставка.
Беседа Львова с Керенским изложена здесь как по показаниям Львова, так и по моим личным воспоминаниям: В. Н. Львов был у меня непосредственно до и тотчас после своей беседы с Керенским. Выслушаем теперь и другую сторону: показания Керенского о той же беседе и его комментарии к своим показаниям.
«Во второй приезд Львов совершенно изменил манеру», — подтверждает Керенский наше описание. На (приведенный выше мной) вопрос Керенского: «Вы опять по этому делу?», ответ Львова гласил: «Нет, теперь все по-другому; обстановка совершенно изменилась». «В этот раз, — показывает Керенский, — он уже вовсе не говорил о том, что надо ввести во Временное правительство новые элементы, что надо расширить базу. Он с места в карьер сказал, что приехал меня предупредить, что мое положение крайне рискованно, что я обречен, что в ближайшем времени будет большевистское восстание и правительству не будет оказано никакой поддержки и что за мою жизнь никто не ручается и т. д. Когда же он увидел, что ничего не действует и что я отшучиваюсь: что суждено, то суждено, тогда он сразу оборвал разговор. Потом, видимо, очень волнуясь, сказал: “Я должен вам передать формальное предложение”. — “От кого?” — “От Корнилова”».
Дальнейший разговор, сразу выведший Керенского из шутливого настроения, изложен Керенским в комментарии к его показаниям. «В шестом часу дня 26 августа в мой официальный кабинет вошел В. Н. Львов и после довольно долгих разговоров о моей обреченности, о его желании спасти меня и т. д. на словах изложил приблизительно следующее. Генерал Корнилов через него, Львова, заявляет мне, Керенскому, что никакой помощи правительству в борьбе с большевиками оказано не будет; что, в частности, Корнилов не отвечает за мою жизнь нигде, кроме как в Ставке, что дальнейшее пребывание у власти в правительстве недопустимо; что генерал Корнилов предлагает мне сегодня же побудить Временное правительство вручить всю полноту власти главковерху, а до сформирования им нового кабинета министров передать текущее управление делами товарищам министров, объявить военное положение во всей России; лично же мне с Савинковым в эту ночь выехать в Ставку, где нам предназначены министерские посты: Савинкову — военное, а мне — юстиции. Причем Львов оговорил, что последнее (то есть отъезд в Ставку) сообщается только для моего сведения и оглашению в заседании Временного правительства не подлежит»...
«Сначала я расхохотался. Бросьте, говорю, шутить, В. Н. — “Какие тут шутки, положение чрезвычайно серьезное”, — возразил Львов и крайне взволнованно, несомненно, искренне, стал убеждать меня спасти свою жизнь, а для этого “путь только один — исполнить требование Корнилова”. Он сам на себя похож не был. Я бегал взад и вперед по огромному кабинету, стараясь разобраться, почувствовать, в чем дело, почему Львов и т. д. Вспомнил его заявление в первый приезд о “реальной силе”, сопоставил с настроением против меня в Ставке и со всеми сведениями о назревшей заговорщической попытке, несомненно, связанной со Ставкой, и как только прошло первое изумление, скорее, даже потрясение, я решил еще раз испытать и проверить Львова, а затем действовать — действовать немедленно и решительно. Голова уже работала, не было ни минуты колебаний, как действовать. Я не столько сознавал, сколько чувствовал всю исключительную серьезность положения... Успокоившись, я сознательно сделал вид, что перестал сомневаться и колебаться и лично решился подчиниться... Я ему, наконец, сказал: “Вы сами понимаете, В. Н., что, если я приду во Временное правительство и сделаю такое заявление, ведь все равно никто не поверит и сочтут меня за сумасшедшего или пошлют раньше проверить и спросить, делал ли мне такое предложение Корнилов... Если вы ручаетесь, так напишите”. — “С удовольствием, потому что я, как вы знаете, никогда неправды не говорю”. — Взял и написал».
Вот текст записки В. Н. Львова (Это как раз три пункта, сформулированные Завойко, см. выше).
1. Генерал Корнилов предлагает объявить Петроград на военном положении.
2. Передать всю власть, военную и гражданскую, в руки верховного главнокомандующего.
3. Отставка всех министров, не исключая и министра-председателя, и передача временного управления товарищам министров, впредь до образования кабинета верховным главнокомандующим. В. Н. Львов, Петроград, августа, 26-го дня 1917.
А. Ф. Керенский «закрепляет» преступников. «Как только он стал писать, — вспоминает Керенский, — у меня исчезли последние сомнения... Все предыдущее — деятельность разных союзов, хлопоты вокруг Московского совещания, печать, донесения о заговорах, поведение отдельных политических деятелей, ультимативная кампания Ставки, посещение князя Г. Е. Львова Аладьиным[66], недавняя телеграмма Корнилова, поддерживающая железнодорожников в их невероятных требованиях, настаивание на передаче Ставке петербургских войск — все, все осветилось сразу таким ярким светом, слилось в одну такую цельную картину. Двойная игра сделалась очевидной. Конечно, тогда я бы не мог все доказать по пунктам, но сознавал я все это с поразительной ясностью. Мгновения, пока Львов писал, — голова напряженно работала. Нужно было сейчас же установить формальную связь В. Львова с Корниловым, достаточную для того, чтобы Временное правительство этим же вечером могло принять решительные меры. Нужно было сейчас же “закрепить самого Львова, то есть заставить его повторить весь разговор со мной в присутствии третьего лица. Я чувствовал, что нужно действовать так, а не иначе...”
