– Понял, комэск.
– Ну вот и хорошо. Думаю, вы слетаетесь.
Илья и Михаил вышли из здания столовой.
– Навязываться в друзья я к тебе не собираюсь, – сказал Илья. – Об одном только прошу: в полете ты не должен от меня отрываться. Куда я, туда и ты – как на веревочке привязанный. Твое дело – прикрывать мой хвост. Раций у нас на самолетах нет, потому – повторяй за мной все фигуры. Главный принцип ведомого – делай, как я.
– Понял, постараюсь.
На следующий день полетов не было: валил мокрый снег и видимость была очень плохой. Сквозь пелену падающего снега за десять метров с трудом различалась человеческая фигура. Немцы не летали тоже: как бомбить, если целей не видно.
А ночью ударил мороз, и вчерашняя слякоть превратилась в сплошной каток. Хорошо, что Тимофей вчера, во время снегопада, подсуетился – мотор укрыл чехлом, на кабину и хвостовое оперение накинул брезентовые пологи. Где он их взял – загадка.
И тем не менее механики на всех стоянках крыли погоду на чем свет стоит. Загустевшее от мороза масло в двигателях приходилось отогревать паяльными лампами. Была на аэродроме машина специальная – на базе «ЗИС-5», на которой стоял предпусковой подогреватель. Но она была одна, а самолетов много.
Лишь к полудню удалось запустить двигатели и прогреть их до рабочей температуры. Но команды на взлет не было.
Летчики собрались в группы на стоянках.
– Не летают чего-то фрицы.
– Сам посуди. Насколько мы, люди, к морозам привычные, и техника тоже, – и то полдня потратили. А для немцев – беда. Не приспособлены они к нашим холодам.
– Так ведь это еще не мороз. Погоди, придет зима – тогда немцам совсем крах будет.
– Так они же – что твои тараканы. Зимой замерзнут, весной отогреются, отойдут.
– А ты их тапочком, чтобы отогреться не успели.
Летчики дружно засмеялись.
До вечера полетов так и не было. Вероятнее всего, тому были две причины: наши бомбардировщики не смогли завестись, и сопровождать истребителям было некого. И вторая: также по причине холодов немцы не смогли взлететь, отражать атаки не пришлось.
Зато сутки спустя потеплело до нуля. И команда – «По самолетам!» – прозвучала, когда пилоты только сели за столы завтракать.
Многие торопливо выпили чай, схватили по куску хлеба и, пока добирались до стоянок, торопливо дожевывали. Лететь на голодный желудок – плохо, при перегрузках можно впасть в обморок. А даже кратковременная потеря не то что сознания – ориентации в пространстве – могла привести к гибели и летчика и самолета.
Один за другим начинали запускаться моторы, и над аэродромом стоял оглушительный рев.
И вот взлетает зеленая ракета.
Сначала пошла на взлет первая эскадрилья, а за ней уже – эскадрилья Куземина. Взмыла в воздух первая пара, вторая, начал разбег ведущий Остапенко. Михаил не отставал.
Они выстроились в круг над аэродромом, поджидая третью эскадрилью.
Михаил, сколько находился в истребительном полку, ни разу не видел, чтобы он поднимался в воздух весь. Обычно взлетали на боевое задание пара, две, иногда эскадрилья.
Выстроившись в боевой порядок, истребители взяли курс на север. Тоже необычно – ведь всегда путь пролегал на запад, на территорию, занятую немцами.
Объяснение Михаил получил быстро.
Далеко впереди – чуть выше – показалось множество точек. Истребители начали набирать высоту.
Точки довольно быстро приблизились, превратившись в «мессеры». «Один, два… – начал считать Михаил. – Да их восемнадцать штук против восемнадцати наших!»
А за «мессерами» следом показались бомбардировщики «Юнкерс-88». Вот оно что! Под прикрытием истребителей немцы решили прорваться к Москве. Потому и курс такой: с запада на юг, поворот на север – для того, чтобы обойти ПВО.
На самолетах командиров эскадрильи и полка рации были. Забродский передал указание: первая и вторая эскадрильи связывают боем немецкие истребители, третья эскадрилья атакует бомберов.
Они сошлись на встречных курсах, обменялись очередями, а потом – боевые виражи. Со стороны посмотреть – хаотичная свалка, броуновское движение.
Михаил сосредоточился на том, чтобы не отстать от самолета ведущего. Приходилось и хвост его самолета прикрывать, и уворачиваться от пролетающих рядом пулеметно-пушечных трасс или проносящихся мимо своих и чужих истребителей. Сколько до этого ни летал Михаил, он и не подозревал, что в небе может быть так тесно – прямо как в коммунальной квартире.
Вот слева падает горящий «Як», а следом штопорит «мессер». Кабина его разбита, видно – летчик убит. Но по сторонам смотреть некогда, взгляд – вперед, на истребитель Остапенко. Однако и этого недостаточно. Для того чтобы своевременно заметить атаку вражеского истребителя – поворот головы назад-влево, потом – назад-вправо. Мешали плечевые ремни, и Михаил отстегнул их, оставшись пристегнутым к креслу только поясным. Так было легче оборачиваться, чтобы контролировать заднюю сферу. Небольшое зеркало в кабине не помогало – мал угол обзора.
Остапенко все-таки удалось зайти в хвост ведомому «мессеру» и дать очередь. От кабины «Ме-109» полетели куски обшивки. Подбитый «мессер» перевернулся и начал падать, беспорядочно кувыркаясь в воздухе. Из кабины выпрыгнул пилот, над ним раскрылся купол парашюта.
Схватка закончилась внезапно. Немцы, как по команде, начали выходить из боя и с пикированием уходить. Пилоты уже успели рассказать Михаилу, что это – их излюбленная тактика. В пикировании «Ме-109» не мог догнать ни один наш истребитель. Бомбардировщики «Юнкерс-88» – их строй уже смешался – потеряли несколько машин и, оставшись без прикрытия, спешно сбросили в голом поле бомбогруз и стали разворачиваться к себе.
Однако и наши «Яки» продолжать бой не могли – на исходе были боеприпасы и топливо. Сделав вираж, они построились попарно и взяли курс на аэродром.
Над ним истребители построились в круг. Первыми садились те, у кого баки были почти сухими.
Уже после приземления Михаил пересчитал севшие самолеты. Не хватало четырех. Почти все были из числа ведомых, молодые летчики.
Настроение за обедом было подавленное: никто не разговаривал и тишина нарушалась лишь стуком ложек. Еще утром сидели за столом все вместе, многие уже сдружились, и потеря соседа за столом нередко означала потерю друга.
На следующий день от наземных войск пришло подтверждение о сбитых немецких самолетах. Без такого подтверждения сбитые самолеты на счет летчика не записывались. За каждый уничтоженный немецкий самолет выплачивалась премия: за бомбардировщик – две тысячи рублей, за истребитель – одну. Летчики обычно сбрасывались, покупали водку, бутылка которой стоила 700–800 рублей, и победу отмечала вся эскадрилья.
Вот только сбить противника было непросто. Выручала пушка. Если очередь из семи-восьми снарядов ее приходилась в уязвимые места бомбардировщиков, то его удавалось поджечь или разрушить двигатель. Для истребителя хватало трех-четырех снарядов. А вот пулеметы «ШКАС» калибра 7,62 мм были откровенно слабы, позже их заменит один пулемет «УБС» калибра 12,7 мм. Но подобраться к тому же бомбардировщику было непросто – стрелки не давали.
Защиты спереди «Як» не имел. Это на «Ла-5» уже в 1992 году голову летчика спереди прикрывало бронестекло, а туловище – звездообразный двигатель воздушного охлаждения. На этом истребителе летчики не боялись ходить в лобовую атаку.
Двигатель же «Яка» был довольно уязвим. Иногда хватало одной-двух вражеских пуль, как двигатель останавливался. А уж видимость впереди при рулежке и взлете была просто никакой. Например, при движении самолета по рулежным дорожкам приходилось выписывать змейку, чтобы не столкнуться с другим самолетом или не сокрушить винтом автомобиль технической службы. А такие случаи бывали в каждом полку.
И боевые вылеты засчитывали летчикам лишь тогда, когда был воздушный бой или истребители уходили за линию передовой – на оккупированную территорию. А у бомбардировщиков за боевой вылет засчитывались лишь бомбометания.
