Следующим днем звену Остапенко был дан приказ – вылететь на разведку. Вот уж что летчики не любили! Разведданные о противнике надо было обязательно доложить на аэродроме, но и немцы не зевали – они старались не выпустить за свою передовую разведчиков. Приходилось выкручиваться, стараясь уйти без боя на бреющем или скрываться в облаках.
Взлетели сразу парой, благо ширина взлетно-посадочной полосы это позволяла. Батальон аэродромного обслуживания постарался, расчистил полосу от снега. А вообще-то командир полка уже поговаривал о переходе на лыжи – это когда вместо колес ставятся полозья. Но они не убираются в крылья – только стойки, ухудшают аэродинамику, снижая скорость.
Летать зимой Михаил не любил. Белый покров скрадывал ощущение высоты. Был даже случай неприятный у него, связанный с полетом именно в этих условиях. Он тогда еще на «аннушке» летал вторым пилотом. По вызову санавиации летели они в маленький поселок. Нашли его, стали разворачиваться. Смотрят вниз: деревья мелькают, значит, еще метров двадцать высоты есть, а на деле это оказались кустарники, и высота была всего метров пять-семь. Тогда обошлось без катастрофы, но летчики прошлись по опасному краю.
Не знакомые с авиацией люди могут спросить: «А высотомер для чего?» Но в том-то все и дело, что высотомер показывает высоту над уровнем моря, а любой населенный пункт находится на своей собственной высоте. На картах эта высота отмечена, но касается это в основном аэродромов. А высоту, на которой находится каждая деревушка, не измеришь и на карту ее не нанесешь.
Фонарь Михаил приоткрыл немного – иначе плексиглас кабины изнутри запотевал, появлялась изморозь, и видимость ухудшалась. Конечно, было холодно, но для того и меховой комбинезон с унтами да и перчатки есть. Голову шлемофон защищал, глаза – очки. Хуже было с лицом. У многих пилотов зимой лицо струпьями покрывалось от мороза и ветра. Но когда приходилось выбирать между струпьями и возможностью быть сбитым, выбирали открытый фонарь кабины.
Быстро проносилась под истребителями земля. Шли на тысяче метров. Выше забраться – не увидишь ничего, ниже – собьют. Истребитель брони не имеет, и снизу его даже из пехотного пулемета сбить можно. Но даже если и не собьют, а только повредят – дотянешь ли до своей земли?
Внезапно истребитель Ильи заложил крутой вираж. Михаил едва успел повторить маневр. Илья качнул крыльями и стал снижаться, описывая круги. Что он там такого увидел? Деревня стоит, лесок, поле. На поле – копны с сеном. Вполне обыденная картина.
Самолет Ильи внезапно опустил нос и дал по стогу сена одну очередь, другую… сено вспыхнуло. Что он делает? Зачем?
Пара истребителей пронеслась над полем и взмыла вверх. Стали делать разворот. И тут по ним ударили «эрликоны» – 20-миллиметровые зенитные автоматические пушки. Михаил успел заметить под стогом горящего сена угловатые очертания. И только теперь до него дошло – танки! Немцы замаскировали сеном танки. Но как Илья понял, как догадался? Действительно, Илья – настоящий ведущий! Михаил досадовал на свое упущение, на свою недогадливость.
Из-под огня они ушли благополучно, проскочили на трех тысячах метров передовую и сели на свой аэродром.
Едва Михаил зарулил на свою стоянку и выключил двигатель, едва выбрался из кабины, как бегом к Остапенко.
– Илья, как ты догадался?
– Следы от гусениц свежие, потому как снежок вчера шел – да ты же сам видел. Следы есть, а танков поблизости нет. Куда они девались? Вот я и решил один стожок поджечь – прощупать, что называется.
Разгадка оказалась проста. Илья ушел в штаб – докладывать о результатах разведки, а Михаил отправился на стоянку. Он корил себя за невнимательность к деталям. Ведь глаза есть, так почему Илья увидел и заподозрил неладное, а он, Михаил, – нет? Все-таки быть пилотом и ведущим пары – разные вещи. Не зря Илью поставили ведущим, несмотря на его несерьезный вид.
Механик Тимофей, подняв капоты, ковырялся в двигателе.
– Как машина? Замечаний нет?
– Нет.
– Ты чего как ошпаренный после посадки из кабины выскочил?
– К Остапенко бегал.
– Набедокурил, чи шо?
– Пока нет.
– А смурной такой почему?
– На разведку летали. Илья танки увидел, а я – нет.
– Ха, нашел из-за чего расстраиваться! Все приходит с опытом, и у тебя это еще впереди! Илья хоть парень еще молодой, однако же три месяца с опытным ведущим летал. А на войне день за три идет. Теперь вот – сам ведущий.
– Все равно муторно на душе.
– Э, Сергей Иванович! Не все сразу. Молодые да неопытные ведомые – самый лакомый кусок для «мессеров». Кто зазевался, варежку разинул, того на первом-втором вылете сбивают. А ты вон – живой и здоровый, стало быть, осторожен и осмотрителен. Значит, и воевать будешь долго. Попомни мои слова!
Михаил приободрился. К тому, что его называют Сергеем, он уже привык. Что поделаешь, если приходится жить по чужим документам?
После обеда небо затянуло низкими тучами, поднялся ветер, неся поземку. Полеты отменили.
Молодые летчики где-то на окраине Узловой нашли самогон, выпили и устроили спор, едва не перешедший в драку. Понятное дело – молодую горячую кровь взбодрили алкоголем. Михаил и Лешка Сипягин – тоже ведомый – разняли парней.
– Вы что, сдурели? Пить не умеете? С немцами драться надо, а не со своими. Не дай Бог, до политрука или особиста дойдет слушок – посидите еще на гауптвахте.
Ссору замяли и улеглись спать. Думали, что все прошло. И что самое интересное – политрук все-таки как-то прознал. Посторонних в землянке не было, только свои пилоты. Но, видимо, нашелся-таки стукачок, доложил. Поскольку утром, после завтрака, когда Михаил осматривал самолет на стоянке, к нему подошел политрук. Он отозвал Михаила в сторонку и, раскрыв портсигар, предложил закурить.
– Не курю я, товарищ политрук, – улыбнулся Михаил.
– Да-да, как-то запамятовал я. Как дела, как настрой?
– Настрой самый что ни на есть боевой.
– Так что там у вас в землянке произошло?
– Когда? – Михаил решил прикинуться дурачком.
– Вчера вечером.
– Ничего. Обсудили положение на фронтах и спать легли.
– И ты никого не разнимал?
– Не было такого.
Политрук выбросил недокуренную папиросу.
– Неправда, Сережа. – Политрук гнул свою линию. – А самогон пили?
– Немного было – фронтовые сто грамм.
– Это же моральное разложение! – вспылил политрук.
– А как же приказ наркома – на фронте участвующим в боевых действиях положено сто грамм водки.
– Так ведь вы уже норму свою выбрали – вчера.
– Погоды не было, полеты отменили.
– Не хочешь, значит, правду сказать представителю партии?
– Я все сказал, как на духу, – даже про самогон.
Политрук потоптался немного и ушел.
Из-за самолета вынырнул Тимофей.
– Чего политрук хотел?
– Допытывался про самогон.
– Ты поосторожнее с ним.
Чувствовалось, что механик знает о политруке больше, но говорить опасается. Не настолько еще они узнали друг друга – механик и пилот, чтобы откровенничать. Вот и о споре уже кто-то донес. И подозрений у Михаила ни на кого нет, все свои пилоты. Однако же выводы для себя он сделал – впредь надо быть осторожнее. Какая-то сволочь выслужиться перед начальством хочет. Только ведь уважение товарищей да ордена в бою зарабатываются потом и кровью, а не наушничеством.
Механики начали заводить моторы, уже подогретые паяльными лампами. Морозы этой осенью ударили рано – в начале ноября. Сначала слабенькие, но с каждым днем крепчающие. Техобслуге пришлось туго – у механиков, мотористов, техников и оружейников пальцы прилипали к железу.
Михаил со злорадством подумал о немцах. Да что немцы – пусть хоть повымерзнут все. Масло в амортизаторах стоек шасси до того густело от мороза, что на взлете самолет трясло немилосердно, даже показания приборов считать невозможно было.
Неожиданно хлопнула ракетница, и в небо взмыла желтая ракета. Готовность № 1.
