напротив начальника милиции. — У вас тут были двое из Москвы? С мандатом наркомпроса? Были?
— Я их сам видел. И мандат проверял.
— Видели? Это уже хорошо. Кто они?
— Как кто они? Те, что в документе указаны. Один Сорокин, второй Лосев.
— Правильно! — обрадованно воскликнул Сапежка. — Они самые! А что делали, чем занимались?
— Делали то, что указано в мандате. Церкви осмотрели. Что-то такое взяли. Оставили расписки, протокол.
— А на них жаловались? Не попы, не разные там бывшие эксплуататоры, эти пусть жалуются. А трудящиеся граждане?
— Вроде не было жалоб. — Начальник милиции отвечал, прикрыв пальцами нижнюю губу, чтобы не видно было, как она дергается. — Не было. Да все равно что-то не верится…
— Не верится? Чему вы не верите?
— Из самой Москвы посланы, а у попадьи с руки кольцо сняли. Разве это…
Сапежка не дал ему договорить, хлопнул ладонью по столу:
— Значит, надо. Значит, обстановка требует. Разруха, голод. Пролетарской диктатуре нужно золото. Зо-ло-то! И его надо выцарапывать у разных спекулянтов. — Он умолк, задумался и уже тише и более ровным голосом, в котором чувствовалось даже виноватое поддабривание, снова принялся расспрашивать об уполномоченных. Выслушав ответы начальника милиции, пожал плечами:
— Не понимаю, откуда ваши сомнения. С докладами выступают?
— Выступают.
— С Сорокиным я тоже встречался. Он, чтоб вы знали, не позволил в Захаричах закрыть церковь. Приехал там один из уезда и хотел заставить попа, чтобы тот во время службы разное про себя плел… Сорокин мне показался культурным, грамотным.
В этот момент дзынькнул звонок телефонного аппарата. Сапежка схватил трубку.
— Алё, алё… Гомель! Гомель? Губчека? Товарищ Усов, Сапежка докладывает. Да-да, Сапежка. Я тут, в уезде. Побывал всюду, где эти товарищи из Москвы были. Что? Ничего подозрительного. Все законно. Да, да… Я с ним встречался раньше, в Захаричах. А на днях их видел и проверял начальник милиции… — Пощелкал пальцем, чтобы подсказали фамилию. Подсказала секретарша. — Мирончик проверял документы… Жалоб от трудящихся не поступало. Нет, никто не жаловался. Товарищ Усов, разрешите возвратиться домой. Семен Пахомович, надо побывать, сами знаете, женка ждет. Добре, слушаюсь, понял! — прокричал он радостно, повесил трубку, крутнул раз-другой ручку, давая знать, что разговор окончен, и лицо его просияло, глаза засветились, вроде даже стали побольше.
— Хорошо быть женой, — вздохнула секретарша. — Сидишь дома, мужика ждешь…
— Я всего месяц назад женился, — признался Сапежка смущенно. — Ну, пойду на станцию. Смотрите тут. А отряд Пилипенки к вам идет. Он тут прочистит леса. Будьте любезны, — попросил он секретаршу, — покажите, как на станцию ближе пройти.
Секретарша встала из-за стола и пошла к двери. Ступала в своих пеньковых лаптях мягко, как по войлочной дорожке. Когда, проводив Сапежку, возвратилась, сказала:
— Кричал, бегал… Я думала, он нервенный, а он, гляди-ка, тихий. Женку любит.
— Очень ему не хотелось, чтобы те московские уполномоченные оказались…
— Кем оказались? — не поняла секретарша.
— Не теми, кому на самом деле был выдан мандат. Есть у меня подозрение. Надо заняться ими…
Москва. Б. Лубянка, 11.
Вторично докладываю, что после проверки нашими товарищами личности Сорокина и его действий незаконных актов с его стороны не установлено.
Зам. нач. Гомельской губчека.
Расставшись с Сапежкой, Иванчиков походил по деревне и услыхал от людей, что «комиссары в хроме» — так называли московских уполномоченных расспрашивали дорогу в Грибовцы, куда, по всей видимости, и подались. Он тоже решил пойти туда, надеясь, что именно там и произойдет встреча. У Иванчикова уже сложилось твердое убеждение, что тот Сорокин, которого видели в Захаричах Катерина, Сапежка и Ксения, и тот, что был здесь вчера, — люди разные. По рассказам, они и внешне не похожи. Значит, мандатом того Сорокина пользуется кто-то другой и на этого-то другого и шлют жалобы. Вот и нужно, непременно нужно как можно скорее увидеть их, проверить, задержать.
Катерина и Ксения, пока Иванчиков ходил по деревне и беседовал с людьми, ждали его в сельсовете. Вернувшись, он высказал просьбу, чтобы они сходили с ним в Грибовцы.
— Они как пить дать там будут, — уговаривал он. — Туда направились. Кто же подтвердит, как не вы, тот это Сорокин или нет. Помогите, прошу вас.
Ксения согласилась сразу — в Грибовцах у нее родня. Катерина замялась, сказала, что и без того задерживается, к сыну нужно.
— Что ж, не можете, так не можете, — не стал возражать Иванчиков. — С Ксенией пойду, она ведь видела того Сорокина. — Он посмотрел на Ксению, и уши его занялись огнем.
Катерина промолчала, но потом, узнав, что это ей по пути к железной дороге, тоже согласилась. И они втроем направились в Грибовцы.
Не посчастливилось Иванчикову и на этот раз: не заявлялись туда уполномоченные. Ждал до вечера, наказал попу, председателю волостного Совета, чтобы, едва те придут, дали ему знать. А они не пришли. Пришлось заночевать в Грибовцах. Катерину взяла на ночлег к своей родне Ксения, а Иванчиков спал на сене во дворе у председателя. Спалось ему лучше некуда. Проснулся поздно, на двери хаты висел замок — председатель уже куда-то ушел. Он умылся водой из колодца и пошел к Ксении.
Та ждала его на лавочке.
— А мы позавтракали уже, — сказала Ксения, — вас ждали, не дождались. Председатель не накормил?
— Потерплю, — ответил Иванчиков.
— И Катерина ушла. В Липовку, на разъезд.
— Ушла все-таки, — пожалел Иванчиков. — Ну и пусть.
— Пойдемте в хату, — пригласила Ксения, — я вас покормлю.
Иванчиков поблагодарил и послушался. Встретила их старушка маленькая, сгорбленная, шустрая, с чистыми синими глазками.
— Здрасте, гостейка, здрасте, — засуетилась она вокруг Иванчикова. Метнулась к скамье, фартуком смахнула с нее пыль. — Садись, сынок, садись, только помоги мне стол придвинуть.
Иванчиков помог ей поставить стол теснее в угол, присел на скамью. Старушка тоже присела, на другую скамью, напротив, и принялась рассматривать гостя со свойственным ее возрасту любопытством. Оглядела с ног до головы и удовлетворенно помотала головой, должно быть, одобрила молодца, по душе ей пришелся. От такого повышенного к нему интереса Иванчиков даже растерялся: не мог взять в толк, чего это старая так уставилась на него.
— Бабка, поесть дай человеку, — попросила Ксения.
— Сейчас, сейчас дам, — поспешила к печи старушка и, доставая ухватом чугунок, добавила: — А хлопчик хороший, совестливый. Не брезгуй им, Ксенечка, не брезгуй.
— Бабка! — покраснела Ксения. — О чем ты?
— А о том, что он хороший. Ты же привела на смотрины, вот я и смотрю. И вижу: хороший. А ты красней, красней, невесте положено.
— Ну, бабка. — Ксения шмыгнула за дерюжку, висевшую перед полатями, и какое-то время оттуда не показывалась.
Бабка поставила на стол горшочек
