пшенной каши с салом, горлачик молока. Поклонилась, махнув головою чуть не до колен, и потрусила из хаты.
— Ну и бабка, — рассмеялся Иванчиков и позвал Ксению есть кашу.
— Не хочу, я поела, — ответила она, выходя из-за дерюжки.
Оба молчали, чувствовали себя скованно, неловко. И когда во дворе послышался чей-то мужской голос, Ксения обрадованно бросилась к окну, открыла его, высунулась.
— Этот хлопец из чека здесь? — спросил мужчина, и Иванчиков, выглянув в окно, узнал председателя.
— Здесь я, — ответил Иванчиков и вышел на крыльцо.
— Не пришли тые и не придут, — сказал председатель. — Говорят, в Крапивне девчонку ссильничали.
— Как ссильничали? Что вы несете? — не поверил Иванчиков.
— А так, как сильничают, — буркнул председатель.
— Что ж это такое, — совсем растерялся Иванчиков, пожал плечами, дернул шеей. — Может, вранье?
— Может, и вранье. Теперь всякого наслушаешься. А сюда не придут, и дожидаться нечего. Говорят, к чугунке торопились.
— К чугунке? А тут самый близкий полустанок Липовка?
— Липовка, — подтвердил председатель. — А они будто бы в Зарубичи пошли.
— В Зарубичи? Так надо скорее туда, надо там их встретить. — Иванчиков разводил руками, он еще не знал, что делать. Если поспешить на разъезд, то с кем и как? Да и сомнение брало: а может, и это ложные слухи, может, и на этот раз они ввели людей в заблуждение, объявив, что пойдут в Зарубичи?
Председатель, заметив растерянность Иванчикова, подсказал:
— До Зарубичей шесть верст. А поезд будет после обеда. Иди, успеешь.
И Иванчиков без раздумий согласился. В хату не возвращался, на завтрак махнул рукой. Оглянулся на Ксению с молчаливым вопросом. Та под его взглядом покраснела, а Иванчиков уже полыхал, особенно его уши, усыпанные веснушками.
— До Зарубичей сходим? — спросил он наконец тихо, словно извиняясь. А потом уже и в Березово, к тетке… Катерины же нет.
— Ладно, сходим, — ответила Ксения смущенно. Она поняла, что ее присутствие приятно Иванчикову, как и его присутствие — ей. — Это ведь недалеко от Березова.
И Ксения пошла с ним в Зарубичи.
Шли полем, когда увидели догонявшую их группу всадников.
— Ой, кто это? — перепугалась Ксения. — Бандиты?
Иванчиков тоже был испуган. Следил за всадниками настороженно, вытягивая шею, словно перед ним было какое-то препятствие, мешавшее их разглядеть. Если это действительно бандиты, то здесь от них и не уйти, и не отбиться. Иванчиков расстегнул кобуру и сдвинул ее вперед. Ксения, заметив этот его жест, еще больше перетрусила, спряталась за спину Иванчикова, вцепилась ему в плечи.
Всадники приближались, их было семеро, все с карабинами и шашками.
— Наши! — радостно вскрикнул Иванчиков, хотя никаких знаков, говоривших, что это красноармейцы, видеть еще не мог. — Мешков у них нет. Бандиты мешки возят с награбленным.
Всадники сбавили ход, а подъехав, остановились. Это в самом деле были бойцы с красными звездами на фуражках и кепках.
— Кто такие? — спросил ехавший впереди, должно быть, старший в группе, и, не дождавшись ответа, обернулся назад к молоденькому бойцу. — Савка, не этот?
— Нет, не этот, — ответил боец.
Иванчиков назвал себя, показал документы, спросил, кого они ищут.
— Двоих, с московским мандатом, — ответил старший. — Бандиты они. В Крапивне вот его сестру, — показал на Савку, — вдвоем изнасиловали. Фамилия одного Сорокин. Савка сам мандат смотрел.
У Савки дрожали веки, вот-вот заплачет, но закусил губу, пересилил себя.
— Так ты, значит, их видел? — спросил Иванчиков у Савки. — Где, в какой деревне?
— В Крапивне, — ответил за Савку старший.
— Вчера я был там и ничего такого не слышал, — не поверил Иванчиков.
— Они под вечер зашли в нашу хату, — со всхлипом сказал Савка. Сестра их накормила. А они ее… В лес пошли, в деревне не показывались.
— Говорят, в Зарубичи на разъезд подались, — выпрямился в седле старший. — Туда и мы подскочим. Ну если поймаем!..
— Послушайте, товарищ… Как вас?.. — забеспокоился Иванчиков.
— Отделенный Бобков.
— Товарищ Бобков, только без самосуда. Слышите? Задержите. Следствие надо провести. Следствие!
— Я им покажу следствие, — сказал Савка, не выдержал, заплакал, стал рукавом утирать слезы. — Я им… — и дернул поводья, вырвался со своим конем вперед. За ним помчалась вся группа.
— Меня там дождитесь! Меня! — кричал им вдогонку Иванчиков и некоторое время бежал следом. Потом остановился, обхватил руками голову. — Порубят, ей-богу, порубят. Савка зарубит.
14
Шилин проснулся внезапно, разбуженный кошмарным видением. Увидел во сне Сорокина, такого, с каким встретился последний раз: раненого, в крови. Сорокин сказал ему: «Ты не человек, ты Каин, гореть тебе в геенне огненной, и все тобою загубленные встанут быть судьями. И я встану, и тот председатель волостного Совета, которому ты сам надел на шею петлю. И Лидка встанет…» Сорокин говорил это с жалостливой, виноватой улыбкой, как бы прося прощения за жесткие слова. А он, Шилин, давай стрелять из нагана в его белое, обескровленное лицо. Выстрелов не слышал, они были беззвучны, лишь видел, как желтые вспышки вырывались из ствола. Сорокин не падал — все так же смотрел ему в глаза терпеливо-прощающим взглядом Христа. «Не стреляй, я же мертв, ты хочешь убить меня во второй раз, — говорил Сорокин. — Мертвые дважды не умирают». И Шилин, бессильный перед ним, бросил наган. «Вот и хорошо, — продолжал Сорокин, — иди теперь и покайся перед убитыми тобою и перед живыми, обиженными тобою. И перед Лидкой». И он пошел к Шилину широким уверенным шагом, долговязый, неуклюжий, с продолговатым, таким русским лицом, с выгоревшей на солнце гривкой, свисавшей на лоб, и протянул руку. А Шилин отступил в страхе. Так и длилось какое-то время: Сорокин наступал с протянутой вперед рукой, а Шилин пятился, пятился, пока не задел за что-то ногами и не полетел вниз, в черную бездну…
Он вскрикнул и проснулся.
Была еще ночь, но уже, похоже, перед самым рассветом. В этой холодной ночной немоте ни звука, в лесу зябкая сонная туманность. Только на востоке, над лесом, серело, и звезды там были блеклые, словно присыпанные пеплом. Шилин сел и под впечатлением увиденного во сне потряс головой, словно прогоняя кошмар и нахлынувшие с ним страхи. Было пусто и тоскливо на душе, он почувствовал себя последним динозавром, обреченным на вымирание.
Михальцевич спал крепко, ему, видимо, вообще не докучали сны, посапывал разинутым ртом. Шилин довольно долго смотрел на него с ревнивой завистью — он всегда спит крепко, можно сапоги стащить, и не заметит. Так и живет — без раздумий, без угрызений совести. Загорелое круглое лицо его смазанным пятном выделялось в сумраке на темном сене.
— Вставай, — толкнул Шилин Михальцевича. Но тот не вскочил, как это сделал бы
