— Но, милорд, — заметил слуга, — этот Сеттл[59] так непроходимо глуп, что не сможет написать ничего интересного.
— Тогда, раз уж мы дали ему металл для его стрел, — ответил герцог, — дадим ему для них и оперенье, а дерева, чтобы выточить их, у него и у самого достаточно. Подай-ка мне мой незаконченный памфлет… Вот, отдашь ему вместе с письмами… Пусть смастерит что-нибудь.
— Прошу прощения, милорд, ваш слог узнают, и, хотя ваши красавицы не подписали своих имён, они непременно станут известны.
— Болван! Мне только того и надо! Столько времени служишь у меня и не знаешь, что в любовных делах шум и молва мне всего дороже.
— Но ведь это опасно, милорд! — воскликнул Джернингем. — У этих дам есть мужья, братья, друзья; в них может пробудиться жажда мщения.
— Ничего, она легко уснет снова, — надменно ответил Бакингем. — У меня есть Чёрный Уил с его палкою для дерзких простолюдинов, а с людьми высшего сословия я могу справиться и сам. Последнее время я живу как-то скучно и мало двигаюсь.
— Однако, ваша светлость…
— Молчи, глупец! Твой скудный ум не в силах измерить величие моих мыслей. Говорю тебе, я хочу, чтобы жизнь моя текла бурным потоком. Мне наскучили лёгкие победы. Я хочу препятствий, хочу сокрушать их моей непреодолимой силой.
В эту минуту в спальне появился ещё один дворянин из свиты.
— Покорнейше прошу прощения, ваша светлость, — сказал он, — господин Кристиан так настоятельно требует немедленного свидания с вами, что я вынужден доложить о нём.
— Скажи ему, чтобы пришел через три часа. Черт побери этого политического сумасброда! Хочет, чтобы весь свет плясал под его дудку.
— Благодарю за комплимент, милорд герцог, — сказал Кристиан, входя в комнату. Он был одет несколько более по-придворному, но сохранял тот же беззаботный вид, ту же непринужденную повадку и спокойное равнодушие, которые наблюдал в нём Джулиан Певерил во время своих встреч с ним по пути в Лондон. — Вы отгадали, милорд, — добавил он, — я явился сюда с дудкой для вас, и под её мелодию вы, коли пожелаете, спляшете для собственной же пользы.
— По чести говоря, мистер Кристиан, — надменно заметил герцог, — ваше дело должно быть чрезвычайно важным, коль скоро вы решились на такую фамильярность со мной. Если оно касается нашего последнего разговора, то прошу отложить дальнейшее объяснение до более подходящего времени. Сейчас мне недосуг: я занят. — И, повернувшись спиной к Кристиану, он снова заговорил с Джернингемом: — Итак, найди известного тебе человека, отдай ему бумаги и деньги на дерево для стрел. Стальными наконечниками и опереньем он уже обеспечен.
— Всё это очень хорошо, милорд, — спокойно сказал Кристиан, усаживаясь на стул, стоявший немного поодаль от алькова, — но легкомыслие вашей светлости не победит моего самообладания. Мне необходимо говорить с вами, и я буду дожидаться здесь, пока вы не освободитесь.
— Отлично, сэр, — раздражённо ответил герцог, — если зло неизбежно, то следует пройти через него как можно скорее; но я приму все меры, чтобы впредь ничего подобного не случалось. Итак, что вам угодно? Излагайте ваше дело, да поскорее.
— Я подожду, покуда ваша светлость оденется, — ответил Кристиан с присущим ему хладнокровием. — Мне нужно говорить с вами наедине.
— Оставь нас, Джернингем, и не входи, пока я тебя не позову. Положи камзол на диван… Что это? Опять серебряный? Я надевал его уже сто раз!
— С разрешения вашей светлости, только два раза, — почтительно ответил Джернингем.
— Два раза или двадцать — всё равно. Возьми его себе или отдай лакею, если считаешь этот подарок для себя оскорбительным.
— И поважнее меня люди донашивали обноски вашей светлости, — смиренно ответил Джернингем.
— Ты находчив, Джериингем, — заметил герцог. — Донашивали и, пожалуй, ещё будут донашивать. Подай жемчужного цвета камзол; он хорош с лентой и Георгием. И убирайся. Ну, мистер Кристиан, теперь мы одни: что же вы хотите мне сказать?
— Милорд герцог, — начал Кристиан, — вы любите преодолевать трудности как в делах государственных, так и в любовных.
— Надеюсь, мистер Кристиан, вы не подслушивали у дверей? — спросил герцог. — Ибо это едва ли совместимо с должным уважением ко мне и к моему дому.
— Не понимаю, о чём вы говорите, милорд, — ответил Кристиан.
— Впрочем, пусть хоть весь свет узнает, о чём я беседовал сейчас с Джернингемом. Итак, к делу, — сказал Бакингем.
— Ваша светлость так заняты победами над красавицами и умниками, что, кажется, забыли свой интерес к небольшому острову Мэн.
— Совсем нет, господин Кристиан. Я прекрасно помню, что мой круглоголовый тесть Фэрфакс получил от парламента во владение этот остров и по глупости выпустил его из рук во время реставрации, когда, сожми он когти и вцепись в него, как подобает хищной птице, мог бы сохранить его для себя и своих наследников. Право, недурно было бы владеть маленьким королевством, издавать свои законы, иметь своего канцлера с белым жезлом… Я бы в два счета выучил Джернингема ходить с таким умным и важным видом и так же глупо разглагольствовать, как Гарри Беннет.
— Вы могли бы сделать всё это и многое другое, если бы только захотели, ваша светлость.
— Да, и если бы я захотел, ты, Нед Кристиан, стал бы палачом в моих владениях.
— Я — палачом, милорд? — спросил Кристиан более с удивлением, нежели с неудовольствием.
— Конечно. Разве не интригуешь ты постоянно против этой несчастной старухи? Отомстить ей собственной рукой было бы для тебя величайшим наслаждением.
— Я ищу только правосудия, милорд, — ответил Кристиан.
— Которое кончилось бы виселицею, — заметил герцог.
— Хотя бы и так. Графиня замешана в заговоре.
— Черт бы побрал этот заговор, который, я думаю, ты же и сочинил! — вскричал герцог Бакингем. — Вот уже несколько месяцев я только о нём и слышу. Уж если не миновать отправки в ад, то хотя бы по новой дороге и в порядочном обществе, а не с Оутсом, Бедлоу и прочими членами знаменитой шайки свидетелей.
— Итак, ваша светлость, вы отказываетесь от своей выгоды? Если род Дерби будет формально лишён прав владения, то определение парламента в пользу Фэрфакса, которого представляет теперь достопочтенная супруга ваша, вновь примет законную силу, и вы будете полновластным хозяином острова Мэн.
— Благодаря жене. Но и в самом деле, должна же моя дражайшая половина хоть чем-нибудь вознаградить меня за то, что после свадьбы я целый год прожил вместе с нею и её старым родителем Чёрным Томом, угрюмым фанатиком пуританином. Ведь это всё равно что стать зятем самого дьявола и жить с ним по-родственному под одной крышей[60].
