— Во всяком случае, — подхватил его намек Реджинальд, — если в ближайшую сессию мы начнем заниматься вопросом капитана Байярделя, то с моей стороны ему не следует ждать ни малейшего снисхождения, если, конечно, налицо будет факт измены. Как раз предательство я ненавижу больше всего на свете, я считаю его абсолютно непростительным преступлением, которое заслуживает самого строгого наказания.
— Таково и мое мнение.
Мобрей потер руки, слегка кашлянул и поднялся. Он не стал вступать с майором в тот самый пресловутый словесный бой, а выбрал политику осторожности и дипломатической гибкости, что придало их беседе вполне интимный характер: на него уже не распространялся обычный этикет, он прекращался как бы в друга, который разделяет точку зрения своего собеседника.
— По моему мнению, — заявил он, — насколько мне известна эта история с «Быком» и «Святым Лораном», а особенно после того, что я узнал от мадам генеральши, виновность Байярделя не вызывает у меня никаких сомнений. Но, послушайте! — горячо воскликнул он, — вот перед нами капитан, от которого зависит не только судьба сотен колонистов, но и процветание и жизнь целого острова. Ведь без ощущения чувства безопасности наши колонисты никогда не станут работать и, естественно, все быстро уедут отсюда, тогда как генеральше с таким трудом удалось уговорить их переселиться на остров и устроиться на Мартинике, — и вот, я повторяю, этот человек, который то ли по досадной ошибке, то ли из-за того, что не захотел связываться с флибустьерами, среди которых у него есть друзья, находит возможным бросить на произвол судьбы судно, которое по-настоящему терпит бедствие! Это судно является собственностью всех жителей острова. Именно они заплатили свои деньги как за само судно, так и за его вооружение. А сам он после легкой прогулки до Кей-де-Фер возвращается цел и невредим, потеряв лишь несколько человек команды, но потерпев при этом сокрушительное поражение!
— После того, как он нашел своего приятеля, Лефора, — вы этого еще не знаете, — уточнил майор. — Да, да, своего друга Лефора, этого разбойника, пирата, с которым он договорился, словно какой-нибудь жулик с ярмарки, и даже попросил его помощи для того, чтобы другой разбойник, Ля Шапелль, вернул свободу «Святому Лорану» и его команде!
— Черт побери! Но ведь это означает связь с неприятелем!
— Совершенно верно!
— И капитан Байярдель признался в этом?
— Он сам мне все рассказал, в этом кабинете! Я своими собственными ушами слышал, как он признавался в предательстве. Потом я приказал ему изложить эти же факты в рапорте…
Реджинальд в волнении топнул ногой об пол:
— Тогда в чем дело? Вовсе не надо собирать целый Совет, чтобы решить судьбу этого человека! Высшему Совету есть чем заняться, кроме как предавать позору этого типа! Его необходимо немедленно заковать в кандалы! Оставить его под домашним арестом может с нашей стороны означать потворство такому преступлению, как предательство!
— Я не хотел сам ничего решать, — покорно ответил Мерри Рулз, — мне было известно, что мадам генеральша испытывает к этому человеку определенную приязнь в силу его прошлых заслуг перед нею…
— Если мадам дю Парке считает, что чем-то ему обязана, она непременно вмешается, но я постараюсь внушить ей, что он не заслуживает ни малейшего снисхождения!
— Поскольку наши мнения по данному вопросу совпали, — заключил Рулз, — и вы ручаетесь за личные чувства мадам генеральши, то я прикажу заковать капитана Байярделя в кандалы сразу после того, как он подаст мне свой рапорт.
— Не надо тянуть с этим… А вы подумали о кандидате на его место?
— Конечно. Командор де Лубьер кажется мне вполне подходящим человеком, чтобы заменить Байярделя. Это отличный офицер, воспитанный в лучшем воинском духе!
— Надеюсь, что он приведет нас к победе. Она нам крайне необходима, майор. Я надеюсь, что вы меня прекрасно понимаете. Все мы, а особенно мадам генеральша, очень нуждаемся в победе над флибустьерами и над дикарями… В современных условиях престиж мадам генеральши, а также ваш собственный и всех остальных советников требует того, чтобы победа была как можно крупнее и значительнее…
— Вы совершенно правы, шевалье, — ответил Мерри Рулз. — На море нам сейчас будет трудно что-либо предпринимать, учитывая состояние наших судов береговой охраны, а вот с дикарями вполне можно попробовать! Тем более, что на территории варварской страны мы сможем в результате получить неплохие земли, что обрадует многих колонистов!
Реджинальд одобрил это предложение наклоном головы, который одновременно мог означать, что майор в его лице получил долгожданного союзника.
В Горном замке Мари ожидала возвращения шевалье. С помощью лорнета она могла видеть в бухте «Святого Лорана», который стоял неподалеку от «Быка» и «Девы из порта удачи», и говорила себе, что наконец-то узнает во всех деталях историю, приключившуюся на Мари-Галант.
С самого утра она корила себя за то, что не уступила шевалье, когда он предлагал ей привезти Байярделя. Но тогда она испытывала по отношению к Реджинальду некоторое недовольство и не могла показывать ему свою слабость. Зато потом она все-таки помирилась с ним. Разве она его не простила?
Все из-за того, что он напомнил ей о ребенке… Однако теперь она не была вполне уверена, что причина примирения заключалась именно в этом. Нет, она не могла лишить себя одновременно и присутствия и советов шевалье. Они были связаны не только плотски, что само по себе значило много, но и ее полной неспособностью самой принимать решения, не посоветовавшись предварительно с шотландцем.
Глядя из окна на дорогу, по которой должен был вернуться Реджинальд, она чистосердечно признавалась себе в своих слабостях. Она видела себя именно в таком свете, со всеми своими амбициями, и вспоминала, какой она была сильной в присутствии генерала. Отчего же Реджинальд сделался вдруг для нее таким необходимым? Любила ли она его? В этом она не была уверена, но ее тело требовало его, требовало страстно, и в итоге она согласилась на дележ!
Она подумала о Луизе де Франсийон и спросила себя: потому ли она так ненавидела ее, что Луиза и она имели общего любовника? В глубине души она давала отрицательный ответ. Небольшой удар по честолюбию заставил ее какое-то время помучиться, но она не чувствовала ни малейшего отвращения, когда ее обнимали руки Реджинальда, те самые, которые только час назад ласкали Луизу. В долгие часы любви она об этом совершенно не думала. Этой самой ночью она так полно принадлежала своему любовнику и думала, что с ним происходило то же самое, что никакая мысль о Луизе не приходила ей в голову.
