туманом. Направо, тоже на берегу, высились пятиэтажные строения гостиниц, несколькими террасами спускающиеся к воде. Далее по берегу виднелся маяк. Супруги взглянули вниз и увидали, что у самой воды на песке, на который устремлялись белые пенистые морские волны, как муравьи копошились дети с няньками и гувернантками, а выше, на тротуаре набережной, пестрыми вереницами тянулась гуляющая публика.
– Какая прелесть! – невольно вырвалось у Глафиры Семеновны. – Смотри, вон вдали парус виднеется, – указала она мужу.
– Хорошо-то хорошо, но, по-моему, в Ницце на Жете Променад лучше, – отвечал Николай Иванович.
– Надо спуститься вниз.
– Но как?
– Вот налево дорога вниз идет.
И супруги начали спускаться к воде по крутой дороге, идущей извилинами и внизу разветвляющейся на несколько тропинок. Они взглянули назад и увидали, что за ними остались десятки крупных построек с громадными вывесками гостиниц.
– «Гран готель», «Готель д’Англетер», «Готель де Казино»… – прочел Николай Иванович и прибавил: – Все гостиницы. Вон еще готель… Еще…
– Да ведь и в Ницце главным образом все гостиницы, – отвечала супруга.
Но вот и набережная со спусками на песчаный берег. Слышен шум набегающих на песок волн, увенчанных белыми пенистыми гребнями и рассыпающихся в мелкие брызги.
– Смотри-ка, смотри-ка, ребятишки-то почти все голоногие, – указала мужу Глафира Семеновна. – Какие нарядные и голоногие.
– Да ведь это же нарочно. Это не потому, чтобы у них не было сапогов или из экономии. Это новая система закала здоровья, – отвечал супруг.
Глафира Семеновна обиделась.
– Неужели же ты думаешь, что я дура, что я не понимаю? – сказала она. – А я только так тебе указываю. В Германии есть лечебница, где и взрослых, даже стариков и старух, заставляют босиком и с непокрытой головой под дождем, по мокрой траве и по лужам бегать. И в этом заключается лечение. Я читала. И самое модное лечение.
– Слыхал и я. Теперь чем глупее лечение, тем моднее.
– А собак-то, собак-то сколько! – дивилась супруга. – Людей-то, однако, покуда я не вижу купающихся.
Супруги двинулись по набережной. Гуляющих было довольно много. Почти все мужчины были в серых фетровых шляпах или в триковых испанских фуражках. Преобладали светлые костюмы. Мужчин было больше, чем женщин.
– Однако я не вижу здесь особенных нарядов на женщинах, – заметила Глафира Семеновна. – Говорили: «Биарриц, Биарриц! Вот где моды-то! Вот где наряды-то!» А тут, между прочим, есть дамы в платьях чуть не от плиты…
Некоторые мужчины и дамы из идущей супругам навстречу публики осматривали их с ног до головы, и наконец вдогонку супругам послышалось русское слово «новенькие».
То там, то сям среди публики, в особенности среди голоногих ребятишек, роющихся в песке, бегали мальчишки-поваренки в белых передниках, куртках и беретах, с корзинками в руках и продавали пирожное и конфекты, невзирая на раннюю пору отлично раскупающиеся. На тротуаре, спинами к морю, сидели на складных стульях слепые нищие, очень прилично одетые, и потрясали большими раковинами с положенными в них медяками. Вот слепой певец, сидящий за фисгармонией, аккомпанирующий себе и распевающий из «Риголетто».
– Кого я вижу! Здравствуйте! – раздалось русское восклицание, и пожилой коренастый человек в серой шляпе, в светлой серой пиджачной парочке и белых парусинных башмаках растопырил перед Николаем Ивановичем руки.
– Здравствуйте, доктор… – отвечал Николай Иванович.
– Какими судьбами?
– Вчера приехали из Парижа, приехали покупаться в морских волнах. Вот, позвольте познакомить вас с моей женой. Доктор Потрашов из Москвы. Супруга моя Глафира Семеновна. У ней не совсем в порядке нервы и по временам мигрень, так хочет покупаться.
Рукопожатие.
– Прекрасное дело, прекрасное дело, – проговорил доктор Потрашов. – Здесь положительно можно укрепить свои силы. Даже и не купаясь, можно укрепить, только прогуливаясь вот здесь по Плажу и вдыхая в себя этот влажный и соленый морской воздух.
– Да неужели он соленый? – удивился Николай Иванович.
– А вы вот попробуйте и лизните вашу бороду. Не бойтесь, не бойтесь. Возьмите ее в руку и закусите зубами.
Николай Иванович исполнил требуемое.
– Ну что? – спрашивал его доктор Потрашов.
– Действительно, волос совсем соленый.
– Ну вот видите. А между тем ведь вы вашу бороду, я думаю, не смачивали соленой водой. Здесь в воздухе соль.
– Да что вы! Глафира Семеновна, слышишь? Ведь эдак мы с тобой, прожив здесь в Биаррице недели две, в селедок превратиться можем.
Супруга посмотрела на мужа и глазами как бы сказала: «Как это глупо».
– А вы здесь, доктор, уже давно? – спросил Николай Иванович.
– С неделю уже мотаюсь. Я приехал сюда с одним больным московским фабрикантом. За большие деньги приехал, – прибавил доктор. – Фабрикант этот, впрочем, не болен, а просто блажит. Ну, да мне-то что за дело! Я сам отдохну и надышусь морским воздухом. Вы гуляете? – задал он вопрос супругам.
– Да, только что вышли и обозреваем.
– Ну давайте ходить.
Доктор присоединился к супругам Ивановым, и они медленным шагом двинулись по набережной, называемой здесь и русскими Плажем.
XI
– Скажите, доктор, отчего же мы не видим никого купающихся? – спросила Глафира Семеновна Потрашова.
– Рано еще. Здесь принято это делать перед завтраком, приблизительно за полчаса перед завтраком. Вот в начале двенадцатого часа и начнут… А теперь модницы наши еще дома и одеваются.
– Здесь купаются? С этого берега? – спросил Николай Иванович.
– Здесь, здесь… Вот направо, в этом здании под арками, находятся кабинеты для раздеванья. Вот это женские кабины, как их здесь называют, а дальше мужские, – рассказывал Потрашов. – Там в кабинах разденутся, облекутся в купальные костюмы, а затем выходят и идут в воду. Женщины в большинстве купаются всегда с беньерами, то есть с купальщиками, которые их вводят в воду и держат за руки. Здесь, в Биаррице, прибой велик и нужно быть очень сильным, чтоб волны не сбили с ног. Вот беньеры стоят. Они уже ожидают своих клиентов. Посмотрите, какие геркулесы!
Действительно, на галерее кабинов вытянулись в шеренгу семь или восемь бравых, загорелых молодцов, по большей части в усах, в ухарски надетых набекрень шляпах, из-под которых выбились пряди черных как вороново крыло волос. Только один из них был старик с седыми усами и бородой, но старик мощный, крепкий, статный. Все беньеры были босые, голоногие, в черных суконных штанах до колен и в черных виксатиновых или кожаных куртках, без рубах. В распахнутые от горла куртки виднелась загорелая волосатая грудь. Беньеры стояли и рисовались своей статностью и красотой перед гуляющей по Плажу публикой. Они то подбоченивались, то выставляли правую или левую ногу вперед, стреляли, как говорится, глазами и ухарски крутили ус. Проходившие дамы почти все косились в их сторону, а некоторые из дам так буквально любовались ими и,
