Читаем без скачивания Жизнь Клима Самгина (Часть 2) - Максим Горький

- Сегодня утром по Николаю Второму с Петропавловской крепости стреляли картечью.

Самгину показалось, что это сказано с простотою нарочной.

- Вы шутите? - спросил он.

- Факт! - сказал Туробоев, кивнув головой. - Факт! - ненужно повторил он каркающим звуком и, расстегивая пуговицы пальто, усмехнулся: Интересно: какая была команда? Баттарея! По всероссийскому императору первое!

- Кто же стрелял?

- Пушка. Нет ли у вас вина?

Клим встал, чтоб позвонить. Он не мог бы сказать, что чувствует, но видел он пред собою площадку вагона и на ней маленького офицера, играющего золотым портсигаром.

- Любопытнейший выстрел, - говорил Туробоев. - Вы знаете, что рабочие решили идти в воскресенье к царю?

- Что вы хотите сказать? - спросил Самгин не сразу. - Сопоставляете этот выстрел с депутацией, - так, что ли?

Он чувствовал, что спрашивает неприязненно и грубо, но иначе не мог.

- Сопоставляю ли? Как сказать? Вошел слуга. Самгин заказал вино и сел напротив гостя, тот взглянул на него, пощипывая мочку уха.

- Подлецы - предприимчивы, - сказал он. - Подлецы - талантливы.

Самгин молчал, пытаясь определить, насколько фальшива ирония и горечь слов бывшего барина. Туробоев встал, отнес пальто к вешалке. У него явились резкие жесты и почти не осталось прежней сдержанности движений. Курил он жадно, глубоко заглатывая дым, выпуская его через ноздри.

"Уже богема", - подумал Самгин.

- Вы не допускаете, что стреляли революционеры? - спросил он, когда слуга принес вино и ушел. Туробоев, наполняя стаканы, ответил равнодушно и как бы напоминая самому себе то, о чем говорит:

- Революционеров к пушкам не допускают, даже тех, которые сидят в самой Петропавловской крепости. Тут или какая-то совершенно невероятная случайность или - гадость, вот что! Вы сказали - депутация, - продолжал он, отхлебнув полстакана вина и вытирая рот платком. - Вы думаете - пойдут пятьдесят человек? Нет, идет пятьдесят тысяч, может быть - больше! Это, сударь мой, будет нечто вроде... крестового похода детей.

Туробоев не казался взволнованным, но вино пил, как воду, выпив стакан, тотчас же наполнил его и тоже отпил половину, а затем, скрестив руки, стал рассказывать.

- Вчера, у одного сочинителя, Савва Морозов сообщал о посещении промышленниками Витте. Говорил, что этот пройдоха, очевидно, затевает какую-то подлую и крупную игру. Затем сказал, что возможно, - не сегодня завтра, - в городе будет распоряжаться великий князь Владимир и среди интеллигенции, наверное, будут аресты. Не исключаются, конечно, погромы редакций газет, журналов.

- Странно, - сказал Самгин. - Какое дело Савве Морозову до революции?

- Не знаю. Не спрашивал. Но почему вы говорите - революция? Нет, это еще не она. Не представляю, чтоб кто-то начал в воскресенье делать революцию.

- Рабочие, - напомнил Самгин.

- С попом во главе? С портретами царя, с иконами в руках?

- Разве?

- Да, именно так. Это - похороны здравого смысла, вот что это будет! Если не хуже...

Самгин встал, прошелся по комнате. Слышал, как за спиной его булькало вино, изливаясь в стакан.

- Ну, я пойду, благодарствуйте! Рад, что видел вас здоровым, - с обидным равнодушием проговорил Туробоев. Но, держа руку Самгина холодной, вялой рукой, он предложил:

- Вот что: сделано предложение - в воскресенье всем порядочным людям быть на улицах. Необходимы честные свидетели. Чорт знает что может быть. Если вы не уедете и не прочь...

- Разумеется, - поспешно ответил Клим. Туробоев сказал ему адрес, куда нужно придти в воскресенье к восьми часам утра, и ушел, захлопнув дверь за собой с ненужной силой.

"Взволнован, этот выстрел оскорбил его", - решил Самгин, медленно шагая по комнате. Но о выстреле он не думал, все-таки не веря в него. Остановясь и глядя в угол, он представлял себе торжественную картину: солнечный день, голубое небо, на площади, пред Зимним дворцом, коленопреклоненная толпа рабочих, а на балконе дворца, плечо с плечом, голубой царь, священник в золотой рясе, и над неподвижной, немой массой людей плывут мудрые слова примирения.

"Ведь не так давно стояли же на коленях пред ним, - думал Самгин, Это был бы смертельный удар революционному движению и начало каких-то новых отношений между царем и народом, быть может, именно тех, о которых мечтали славянофилы..."

В нем быстро укреплялась уверенность, что надвигается великое историческое событие, после которого воцарится порядок, а бредовые люди выздоровеют или погибнут. С этой уверенностью Самгин и шел рано утром воскресенья по Невскому. Серенький день был успокоительно обычен и не очень холоден, хотя вздыхал суховатый ветер и лениво сеялся редкий, мелкий снег. Несмотря на раннюю пору, людей на улице было много, но казалось, что сегодня они двигаются бесцельно и более разобщенно, чем всегда. Преобладали хорошо одетые люди. большинство двигалось в сторону адмиралтейства, лишь из боковых улиц выбегали и торопливо шли к Знаменской площади небольшие группы молодежи, видимо - мастеровые. Экипажей заметно меньше. Очень успокаивало Самгина полное отсутствие монументальных городовых на постах, успокаивало и то, что Невский проспект в это утро казался тише, скромнее, чем обычно, и не так глубоко прорубленным в сплошной массе каменных домов. Войдя во двор угрюмого каменного дома, Самгин наткнулся на группу людей, в центре ее высокий человек в пенснэ, с французской бородкой, быстро, точно дьячок, и очень тревожно говорил:

- Совершенно точно установлено: командование войсками сконцентрировало в городе до сорока батальонов пехоты, двенадцать сотен и десять эскадронов...

- Ну, что это значит против двухсот тысяч, - возразил ему маленький человечек, в белом кашне на шее и в какой-то монашеской шапочке.

- Ваши тысячи - безоружны!

- Но ведь мы и не собираемся воевать... Двое - спорили, остальные, прижимая человека в пенснэ, допрашивали его,

- Верны ли ваши сведения, Николай Петрович?

- Точно установлено: на всех заставах - войска, мосты охраняются, в город пускать не будут... Я спешу, господа, мне нужно доложить...

Его не пускали, спрашивая:

- А почему нигде нет полиции? А что сказали министры депутации от прессы?

Человек в пенснэ вырвался и побежал в угол двора, а кто-то чернобородый, в тяжелой шубе, крикнул вслед ему:

- Но ведь это ж провокация! "Паника оставшихся не у дел", - сообразил Самгин. Через минуту он стоял в дверях большой классной комнаты, оглушенный кипящим криком и говором.

- Что? Я говорил?

- Господа! Тише!

- Совершенно точно установлено...

- Какая вы партия, ну, какая вы партия?

- Слушайте!

- Тиш-ше...

Когда Самгин протер запотевшие очки, он увидел в классной, среди беспорядочно сдвинутых парт, множество людей, они сидели и стояли на партах, на полу, сидели на подоконниках, несколько десятков голосов кричало одновременно, и все голоса покрывала истерическая речь лысоватого человека с лицом обезьяны.

- Мы должны идти впереди, - кричал он, странно акцентируя. - Мы все должны идти не как свидетели, а как жертвы, под пули, на штыки...

- Но - позвольте! Кто же говорит о пулях?

- Этого требует наше прошлое, наша честь... Кричавший стоял на парте и отчаянно изгибался, стараясь сохранить равновесие, на ногах его были огромные ботики, обладавшие самостоятельным движением, - они съезжали с парты. Слова он произносил немного картавя и очень пронзительно. Под ним, упираясь животом в парту, стуча кулаком по ней, стоял толстый человек, закинув голову так, что на шее у него образовалась складка, точно калач; он гудел:

- Увеличить цифру трупов...

- Наш путь - с народом...

- К-к-к цар-рю? Д-даже?

- Я говорил: попу нельзя верить!

- Установлено также...

Человека с французской бородкой не слушали, но он, придерживая одной рукой пенснэ, другой держал пред лицом своим записную книжку и читал:

- Из Пскова: два батальона... Двигались и скрипели парты, шаркали неги, человек в ботиках истерически вопил:

- Если мы не умеем жить - мы должны уметь погибнуть...

- Ах, оставьте!

- Минуту внимания, господа! - внушительно крикнул благообразный старик с длинными волосами, седобородый и носатый. Стало тише, и отчетливо прозвучали две фразы:

- Предрасположение к драмам и создает драмы.

- В Париже, в тридцатом году...

Самгин видел, что большинство людей стоит и сидит молча, они смотрят на кричащих угрюмо или уныло и почти у всех лица измяты, как будто люди эти давно страдают бессонницей. Все, что слышал Самгин, уже несколько поколебало его настроение. Он с досадой подумал: зачем Туробоев направил его сюда? Благообразный старик говорил:

- Наша обязанность - как можно больше видеть и обо всем правдиво свидетельствовать. Показания... что? Показания приносить в Публичную библиотеку и в Вольно-экономическое общество...

Раздались нестройные крики.

- Точно цыгане на базаре, - довольно громко сказал Туробоев за спиной у Клима.