Заметив его приближение, Джустиниани повернулся к нему и, уперев руки в бока, сказал:
– А-а, заклинатель птиц! И почему-то такой взволнованный.
Джон Грант покраснел и перешел с бега на шаг.
– Что случилось? – спросил Джустиниани.
Осознавая, что «толчок» обычно предупреждает о нависшей опасности, но не сообщает, что это за опасность, Джон Грант решил изложить возникшее у него предположение, причем сделать это самым лаконичным и понятным образом.
– Я думаю, что враг ведет подкоп под стены, – сказал он.
45
Туман, словно просторное влажное полотно, повис в ночной темноте. Лунный свет изо всех сил старался пробиться сквозь темноту, но, похоже, в конце концов удовольствовался тем, что трансформировал эту темноту в унылый полумрак, который, казалось, олицетворял само забвение. Ленью притягивал и как бы всасывал в себя этот полумрак. Ей подумалось, что в ее продвижении к османским позициям есть что-то похожее на сон, сопряженный с ощущением того, что она смотрит сама на себя издалека. Чем больше она думала об этом и позволяла чувствам охватывать ее, тем больше она осознавала, что и ее пребывание в этом городе тоже было похожим на сон.
Кроме того, у нее появилось отчетливое ощущение, что все, с чем она сталкивалась с момента своего прибытия в гавань, уже происходило когда-то раньше. У нее не получалось описать испытываемые ею чувства словами, но чем дольше все это продолжалось, тем сильнее она чувствовала дрожь волнения, которое казалось ей одновременно и благоговейным, и крамольным, а потому – неуместным. В голову приходили мысли о том, что если ей уготована какая-то судьба, то искать ее следует где-то здесь, за городскими стенами. И если она, идя вперед, протянет руку в этом полумраке, то, наверное, рано или поздно прикоснется к краю одежды своей судьбы, как к краю одежды женщины, и она уведет ее за собой.
Осажденный Константинополь, казалось, съежился под упавшей на него тенью войны и связанными с нею невзгодами, однако жители Великого Города имели вид людей, весьма далеких от сложившихся реалий. Их как будто кто-то заколдовал или попросту одурачил. Ленья и раньше знала, что Константинополь – это город суеверий и слухов, что его население больше доверяет знамениям и приметам, чем порывам своих сердец и действиям собственных рук. Люди здесь еще с давних пор привыкли мириться со своей судьбой и видеть во всем волю Божью. Однако их заунывные призывы о помощи, обращенные к другим государствам, едва не заставляли ее скрежетать зубами от негодования и возмущения.
Ленья любила своего Бога, но – и прежде, и даже сейчас – пребывала в твердой уверенности, что хотя бы часть своей судьбы она определяет сама. Ленья всегда стремилась найти собственный путь в жизни и идти по нему, куда бы он ни вел, а вот жители Великого Города по своему поведению были похожи скорее на стадо. Они сильно перепугались, и это было очевидным и вполне объяснимым. Однако боялись они прежде всего того, что их Бог разочарован, а может, даже сердит на них и хочет им отомстить.
Они таращились на небеса в поиске новых знамений и знаков свыше, и в этом их беспомощном фатализме было что-то такое, что удивило Ленью и напомнило ей… поведение коровы, которую ведут на бойню. Их шеи были вытянуты в ожидании топора мясника, широко раскрытые глаза смотрели умоляюще, а рты разинуты в немом отчаянии. Она, Ленья, пришла, чтобы помочь им, а точнее, чтобы полностью отдать себя служению чему-то очень важному, но, к своему ужасу, стала испытывать к ним едва ли не ненависть.
Этот город вообще-то благополучно пережил пару десятков осад. Увидеть и услышать противника, жаждущего их крови, – в этом для обывателей Константинополя не было ничего нового. Возможно, пребывание в осаде, под натиском то одного, то другого алчного врага стало для Великого Города судьбой.
Только лишь посредством проявления единой коллективной воли его жители могли дать отпор необоснованным территориальным притязаниям своих нечестивых врагов. А может, она, Ленья, судила их уж слишком строго? Продвигаясь вперед в похожих на джиннов клубах тумана, она задумчиво качала головой. «Пусть делают все, что хотят, – решила она. – Пусть разбираются с нахлынувшими на них напастями так, как сами считают нужным». Устав от тяжких раздумий, она переключила свое внимание на задачу, которая сейчас стояла перед ней. Она ведь прибыла сюда для того, чтобы оплатить свой долг.
Ленья без особого труда смогла покинуть город, выбраться за пределы его стен и оказалась на никем не занятой земле, отделяющей две противоборствующие стороны. Мужчины во время войны обращали больше всего внимания на других мужчин, и хотя большие ворота были прочно заперты на засовы, чтобы не допустить проникновения в город вражеских воинов, имеющиеся в крепостных стенах калитки были более доступными для тех, кто вроде бы не представлял никакой угрозы. Именно через одну из таких калиток, находящихся неподалеку от дворца, в том месте, где не было рва, Ленья и покинула город. Если какой-нибудь стражник и заметил, как она проходила, он, по-видимому, не придал этому никакого значения.
Хотя Ленья и была опытным воином, она не предусмотрела для себя никакого плана. Ей казалось достаточным и того, что она просто подвергала себя опасности. В такой ситуации она оказывалась близко к Богу – ближе всего – и, идя в полумраке, не боялась никакого зла.
Ленья вспомнила о девушке, которая сгорела на костре вместо нее, и о последующих годах, которые она прожила, в то время как почерневшие кости невинной жертвы превращались в прах. Начиная с того дня и вплоть до сегодняшнего каждый ее вдох и каждое биение ее сердца добавлялись к ее ужасному долгу, и вот теперь она была готова этот долг оплатить.
Она вспомнила о Жаке д’Арк, и ей – уже в который раз – стало очень интересно, жив ли он еще или уже умер. После событий в Орлеане ее родители получили от короля дворянские звания, но если ее мать Изабелла с радостью восприняла изменение их статуса, то отец довольно пренебрежительно отнесся к своему знатному положению. Он ведь уже давно знал, какой потенциал заложен в его дочери, и думал только о том, как бы она смогла реализовать этот потенциал. Он слушал очень внимательно, когда она рассказывала о своих видениях и услышанных ею голосах, и искренне ей верил. Он понял, что она была рождена для того, чтобы сражаться во имя триумфа французской короны и во славу Господа (и он сделал все от него зависящее для того, чтобы это произошло), однако больше всего прочего он любил ее так, как отцу следует любить свою дочь. Его сердце разрывалось на части от того, что его девочка отправляется на войну, поэтому она не осмеливалась даже представить себе, как ужасно повлияло на него известие о ее мученической смерти.
