величественное зрелище.
– Какое же удовольствие заходить сюда, – прошептал он. – Создание бочкового пива требует большого умения, но вы, мистер Пикок, прямо художник.
Хозяин скромно склонил голову, и Тристан, подняв кружку в заздравном жесте, опрокинул ее в себя легким движением своего локтя.
Девушки заахали в восхищении, но я видел, что им нелегко даются их порции. Я с усилием проглотил свою, и эмалированный кувшин вновь вступил в дело.
Я всегда попадал в неудобное положение в компании такого виртуоза, как Тристан, но по мере того, как развивались события, а хозяин навещал свой погреб снова и снова, мне становилось все легче. Позднее, с восьмой кружкой, я почувствовал себя совсем хорошо, и мне стало интересно, как же это я раньше испытывал трудности с поглощением больших количеств жидкости. Теперь эта процедура казалась мне несложной и приятной. Тристан был прав: это именно то, что было мне нужно.
Мне стало непонятно, как же я раньше не заметил, что Конни – одна из самых красивых девушек на свете. Там, на улице перед больницей, она показалась мне привлекательной, но это явно оттого, что освещение было слабым и я не заметил, насколько безупречна ее кожа, как загадочна глубина ее зеленых глаз, как прекрасны ее волосы, в которых медью играет огонь очага. А ее смеющийся рот, ровные зубки и маленький розовый язычок! Она постоянно смеется, делая паузы лишь для того, чтобы выпить пива. Все, что я говорил, было исполнено мудрости и блестящего остроумия, а она все время смотрела на меня поверх своей кружки с нескрываемым восхищением. Это сильно окрыляло.
Пиво текло, а время замедлялось и наконец остановилось совсем, больше не было ни прошлого, ни будущего – только лицо Конни и теплое, спокойное настоящее.
Я удивился, когда Тристан взял меня за руку. Я и забыл, что он тоже здесь, и сфокусировал на нем свой взгляд так же, как ранее на Конни: я видел одно лишь его лицо, подвешенное в атмосфере пустой комнаты. Только лицо его теперь было красным, он тяжело дышал, а его глаза остекленели.
– Хочешь, покажу сумасшедшего дирижера? – спросило лицо.
Я был глубоко тронут. Вот еще одно доказательство заботы моего друга обо мне. Из всего репертуара Тристана его пародия на сумасшедшего дирижера была наиболее трудной. Она требовала огромных затрат энергии, а поскольку Тристан не привык к любой физической активности, она его выматывала. И все же он был готов пожертвовать собой. Меня охватила волна сладостного чувства, и на секунду мне показалось, что я даже могу расплакаться, но я удовлетворился тем, что пожал Тристану руку.
– Ничего не хочу так, как этого, старина, – сказал я веско. – Мне сегодня вечером именно этого и не хватало. И я хочу воспользоваться случаем, чтобы сказать тебе, что во всем Йоркшире не найдется более достойного джентльмена, чем Тристан Фарнон.
Огромное красное лицо стало торжественным.
– Старина, твои слова – большая честь для меня.
– Нис-с-скоко, – выговорил я с трудом. – Я даже не могу надеяться на то… на то… на то, чтобы выразить свое высокое к тебе отношение.
– Ты слишком добр ко мне. – Тристан икнул.
– Ничего подобного. Знакомство с тобой – это большая честь для меня, редкая привилегия.
– Спасибо, спасибо. – Тристан старательно кивал головой в нескольких сантиметрах от моего лица.
Мы уставились друг на друга, и разговор мог бы продолжаться еще долго, но вмешалась Бренда:
– Эй, вы двое, перестаньте тереться носами, а закажите мне еще пива.
Тристан окинул ее холодным взглядом:
– Тебе придется подождать несколько минут. Я должен кое-чем заняться.
Он поднялся, встряхнулся и с достоинством вышел на середину комнаты. Тристан повернулся к нам, и я заметил, что он сильно возбужден. Я почувствовал, что на сей раз произойдет нечто необычайное.
Тристан поднял руки и повелительным взглядом посмотрел на воображаемый оркестр, окинув одним движением головы ряды и струнных, и духовых, и ударных инструментов. Затем мощным движением руки он начал увертюру. «Что он играет? – подумал я. – Россини или, может быть, Вагнера?» Я смотрел, как он вскидывает голову, взмахом кулака приглашая вступить струнные, или дрожащей вытянутой рукой повелевает трубами.
Где-то посередине пьесы появились проблемы, и я завороженно смотрел, как его лицо начало дергаться, а губы – дрожать. Взмахи рук становились все более резкими, а все его тело охватил неуправляемый спазм. Было ясно, что дело идет к концу: глаза Тристана вращались, волосы упали на лицо, он потерял управление музыкой, и она беспорядочно клубилась вокруг него. Внезапно он замер как парализованный, руки его опустились, и он рухнул на пол.
Я вместе со всеми засмеялся и захлопал, но вдруг заметил, что Тристан слишком неподвижен. Я наклонился к нему и обнаружил, что он ударился головой о тяжелую дубовую ножку стула и почти потерял сознание. Медсестры быстро принялись за дело. Бренда опытным движением подняла ему голову, а Конни принесла воду и полотенце. Когда Тристан открыл глаза, они обмывали крупную шишку у него над ухом.
Появился встревоженный мистер Пикок.
– Все нормально? Могу я чем-то помочь?
Тристан сел на стул и с трудом отхлебнул пива. Он был очень бледен.
– Через минуту я приду в себя, а пока попрошу о последней любезности. Принесите нам еще по одной на посошок – и нам пора на танцы.
Хозяин поспешил прочь и вернулся с эмалированным кувшином, полным до краев. Последняя кружка волшебным образом вернула Тристана к жизни, и он вскоре встал на ноги. Мы с признательностью обменялись рукопожатиями с мистером Пикоком и вышли. После яркого света паба темнота накрыла нас, как одеялом, и мы с трудом находили дорогу на крутой улице. Наконец мы увидели здание танцзала на вершине поросшего травой холма. Сквозь шторы просачивался слабый свет, и мы услышали музыку и ритмическое топанье ног.
Веселый молодой фермер на входе принял наши деньги, и когда мы вошли в зал, то оказались в плотной массе танцующих. Зал был битком набит молодыми людьми в строгих темных костюмах и девушками в ярких платьях. Все они радостно потели, раскачиваясь и кружась в такт музыке.
На невысоком подиуме в одном конце четыре музыканта выкладывались как могли – на пианино, аккордеоне, скрипке и ударных. На противоположном конце несколько приятных женщин средних лет стояли за длинным столом на козлах, распоряжаясь толстыми бутербродами с ветчиной, заливным, домашними пирогами, кувшинами с молоком и бисквитами, обильно украшенными сбитыми сливками.
Везде по стенам стояли парни, выискивая глазами девушек без пары. Я узнал одного.
– Как называется этот танец? – прокричал я через общий шум.
– Тристеп Евы, – ответил он.
Мне он был
