сраная шлюха!»
Или вот: однажды мне надо было навестить Люка Бенсона в его небольшом владении в деревне Хиллом. Люк был мощным мужчиной шестидесяти лет, и у него была необычная особенность: он говорил, не разжимая стиснутых зубов. Он произносил слова буквально одними губами, показывая ряды квадратных, как у лошади, резцов, плотно сжатых вместе. Это заставляло его напрягаться даже над самыми простыми высказываниями, и, когда он говорил, его глаза злобно горели.
Бóльшая часть разговора состояла из уничижительных замечаний в адрес других обитателей Хиллома. Он вообще отличался искренней нелюбовью к человеческой расе в целом. Но, как ни странно, я считал его благоразумным человеком, с которым можно иметь дело, он без колебаний соглашался с моими диагнозами недомоганий его животных и пытался проявлять ко мне дружеское отношение, постоянно называя меня «Джемс», ибо с плотно сжатыми зубами сказать точнее было невозможно.
Но самую искреннюю ненависть он питал к своему соседу, тоже владельцу фермы, невысокому человеку по имени Джилл, которого Люк называл не иначе как «этот молодец». У них долгие годы продолжалась междоусобица, и я только два раза видел, как Люк улыбался. В первый раз – когда у свиноматки Джилла погиб весь приплод, а второй – когда у него сгорела поленница.
Когда жена мистера Джилла сбежала с коммивояжером, торговавшим на фермах щетками, событие произвело фурор в деревне. Ничего подобного в Хилломе никогда не случалось, и по деревне пронеслась волна восхищенного ужаса. Я было подумал тогда, что в жизни Люка Бенсона случился момент величайшего счастья, и, когда мне пришлось ехать к нему, чтобы осмотреть телку, я был уверен, что найду его в праздничном настроении. Но Люк был мрачен.
Я осмотрел животное и назначил лечение, но он хранил молчание до тех пор, пока я не зашел на кухню, чтобы помыть руки. Тогда он заговорил. Он бросил осторожный взгляд на жену, женщину с изможденным и хмурым лицом, которая возилась с жаровней.
– Вы слышали, что хозяйка этого молодца сбежала?
– Да, – ответил я. – Я уже слышал об этом.
Я ждал, что Люк станет злорадствовать, но, как ни странно, он чувствовал себя неуверенно. Он поерзал на стуле, пока я не закончил вытирать руки, и обнажил свои сильные зубы.
– Вот что я вам скажу, Джемс, – вымучил он из себя. – Хотел бы я, чтобы кто-нибудь украл мою дуру!
А однажды пришло письмо от семьи Брэмли, оно доставило мне искреннюю радость. Сейчас людей типа Брэмли вы не найдете: посредством радио, телевидения и автомобилей внешний мир врывается в самые далекие уголки, так что простые люди, которых раньше можно было встретить на изолированных фермах, теперь становятся похожими на всех остальных людей. Конечно, они остались и теперь, только их очень немного – стариков, которые привыкли в жизни следовать обычаям своих отцов. Когда мне попадаются такие, я обязательно нахожу время, чтобы посидеть рядом и послушать старые йоркширские слова и присловья, которые теперь почти исчезли.
Но даже в тридцатые годы, когда прогресс проходил мимо огромного числа селений, Брэмли были по-своему уникальны. В семье их было четверо: три брата, все холостяки средних лет, и старшая сестра, тоже не замужем. Их ферма лежала в широкой долине среди холмов. Древнюю плитку их Скар-хауса было видно сквозь ветки деревьев, если смотреть от паба в деревне Дрюберн, а летом можно было доехать до фермы прямо по полям. Мне приходилось неоднократно так поступать, и бутылки в багажнике звенели и разбивались, когда машину трясло на ухабах и рытвинах. Подъехать к ферме можно было и с противоположной стороны: через гумно мистера Брума, а затем по колее настолько глубокой, что только трактор смог бы с ней справиться.
Так что получается, что никакой дороги на ферму не было, но это не беспокоило семью Брэмли, поскольку окружающий мир не сильно интересовал их. Мисс Брэмли время от времени наезжала в Дарроуби, чтобы делать покупки на ярмарке, а средний брат Герберт приезжал в город весной 1929 года, чтобы вырвать зуб, но в остальном они с удовольствием жили в своем доме безвыездно.
Звонок из Скар-хауса оказался сюрпризом, поскольку он означал потерю двух часов в рабочем расписании. Если только погода не держалась сухой несколько дней, то машину приходилось оставлять у мистера Брума и дальше идти пешком. А в тот февральский вечер я примерно в восемь часов шел по колее и чувствовал, как грязь неохотно отпускает мои резиновые сапоги. Мне нужно было осмотреть лошадь, страдающую от колик, и карманы у меня были набиты необходимыми принадлежностями: ареколином, ампулами с морфием и прочими препаратами. Моросил мелкий дождь, заставивший меня прикрывать глаза, но примерно в километре перед собой я уже видел между деревьями мерцающие огни дома. Через двадцать минут проваливания в невидимые лужи, открыв несколько калиток, закрытых на проволоку, я уже собирался постучать в дверь, как замер с поднятой рукой. Я посмотрел в окно кухни и увидел, что в ней, слабо освещенной керосиновой лампой, в ряд сидят все Брэмли.
Они не сидели кругом подле камина, но разместились, плотно прижавшись друг к другу, на деревянной лавке, вдоль дальней стены. Странность заключалась в том, что каждый сидел примерно в той же позиции, что и остальные: все четверо сложили руки на груди, опустили подбородки, вытянув ноги перед собой. Мужчины сняли свои тяжелые ботинки, а у мисс Брэмли на ногах были тапочки.
Я завороженно вглядывался в удивительную неподвижность их фигур. Они не спали, не разговаривали, не читали и не слушали радио. Да у них его и не было.
Я никогда раньше не видел, чтобы люди сидели вот так. Я простоял на крыльце несколько минут, пытаясь увидеть, как кто-нибудь из них хотя бы пошевелится или что-то сделает, но ничего не случилось. Я подумал, что таковы, видимо, все их вечера: они упорно трудились весь день, а теперь поужинали и просто сидят в ожидании времени отхода ко сну.
Пару месяцев спустя я обнаружил еще одну неожиданную черту их характера, когда у них начались проблемы с кошками. По количеству и разнообразию кошек в их доме легко можно было сделать вывод, что они обожают этих животных. Кошки с удовольствием залезали на капот моей машины в прохладные дни, безошибочно находя самое теплое место во дворе. Но я оказался не готов к горю, которое охватило всю семью, когда кошки начали умирать. Почти каждый день мисс Брэмли стояла на крыльце Скелдейл-хауса с корзиной, в которой лежал очередной страдающий пациент – кошка или несколько маленьких котят.
Даже сегодня,
