Я сказал в конце молебна приличную случаю речь, в конце которой благословил Анну иконой Богоматери в серебряно–позолоченной ризе.
В Женской школе, в воротах, меня встретили учительницы пением «Ангел вопияше», с каковым пением мы прошли (с о. Павлом Сато, номинальным начальником школы, живущим на местности Женской школы; дочь его Анна стерегла у ворот и, завидя, что иду, побежала вызвать его, отчего и вступили мы в ворота Женской школы вместе) до мест, назначенных нам в зале школы. Пропели там «Христос воскресе» трижды, «исполла» на мое благословение и сели, мы — я, о. Павел и Анна — подряд за столом на стульях, я в средине на большой подушке, они по бокам, кругом стен обеих сплошных зал — гостьи (из гостей только Сергий Нумабе, секретарь Миссии, и Павел Накай, учитель). Представили Анне подарок — общий от всех, и нужно признаться — мизерный (хотя и я отчасти на сей подарок пожертвовал 25 ен): коробочка, правда, отличной отделки, но маленькая, и какое употребление? Я и днем не догадался. Но коробочка делана именно для нее — внутри стихи, золотом микроскопически выделанные, тут же и пропеты были прямо к ней адресованные. Зато эта коробочка в стольких ящиках и увертках, что с самого начала представляла огромных размеров подарок; я едва мог сохранить серьезность, когда коробочка долгое время при общем внимании освобождаема была из своего заключения.
Потом чтение адресов, потом пение, опять чтение, потом опять чтение адресов, потом опять пение и так далее. И все так чинно, так важно, и все так немножко скучно и немножко комично, особенно когда старик Оогое, едва разбирая стихи Накай и, запинаясь, спрашивал его, как прочесть букву. Накай тут же; говорил я ему: «Прочтите сами ваше стихотворение». Головой мотнул отрицательно; ну и вышло, что его стихов никто не понял, — как не комично? А стихи–то вероятно, в серьезном стиле — перл всех прочих чтений, — Потом прогулки по комнатам, которые, даже и все ученические, премило были убраны для празднества. Обед, к сожалению, даже и слишком роскошный для нас троих: Анны, о. Павла и меня — по 1 ене, прочим гостям по 45 сен. Затем снятие фотографий — сначала школы с нами тремя в группе, потом вышедших из школы, тоже с нами. После сего я предложил показать всем библиотеку, в которой еще никто из них не был. Посмотрели, но только, к сожалению, запачкали снизу «таби»; я и не догадался сказать, чтобы вошли в «зори» и «гета», а «таби» — то для праздника были у всех белые, как снег.
Фукунага Василию дан сильный укор и сказано, что если вперед хоть мало имя его запачкается, служить Церкви не может. Теперь же пусть идет в Кооносу и Казо.
29 марта/10 апреля 1896. Пятница
Светлой Седьмицы.
Ездил в Тоносава, чтобы посмотреть, что нужно поправить: крышу немного и три креста новые на колокольню; куполки без крестов так странно высматривают; Михей же снял кресты, ибо подгнили и покривились. В будущем году нужно будет сделать там капитальные поправки.
Больного учителя математики — Хигуци — там нашел в миссийском доме, где пожить брал позволения две недели тому назад. Какке бедного одолела; еще недели две проболеет.
30 марта/11 апреля 1896. Суббота
Светлой Седьмицы.
В восемь часов оставил Тоносава. На полчаса завернул к о. Петру Кано в Одавара, чтобы сказать ему покрасить снаружи купола и всю Церковь: раз — для благообразия, другой — чтобы сохранить дерево. Если христиане согласятся сложиться на это, то я обещал пожертвовать половину стоимости ремонта. Среди красивого садика Церковь высматривает такою полинялою! И так бьют стекла в Церкви камнями с улицы: три стекла разбитых видел. Внутри Церковь сохраняется чистенько; потоки от дождя только безобразят.
В один час пополудни был снова у себя на Сурагадае. — В шесть часов — обычная всенощная. После же Яков Негуро, катихизатор Аннака, представил свою невесту, которую привез поучиться в Женской школе; она только что окончила курс в городском училище; при ней, конечно, мать ее.
О. Павел Савабе известил, что мать его померла; он не застал ее в живых.
31 марта/12 апреля 1896. Фомино Воскресенье.
Прошедшею ночью, часу во втором, ученик Семинарии, шестого класса, Ной Теразава в компании с какими–то двумя, имена которых еще не известны, стали внизу против Женской нашей же школы и ну бомбардировать ее камнями, из которых один, перелетевши чрез главный дом, разбил стекло в золотошвейной. Полицейский, услыхав удары от камней, бросился с подъема вниз и успел схватить Теразава, тогда как другие два удрали. Его привели в полицию и стали допрашивать; сначала дал ложный адрес, потом сказался; засадили на двое суток в полиции под арест. Я объявил, что он исключается, и просил дознать, кто были другие два, чтобы и с ними поступить так же, если ученики. Вот что значит дурной материал в школе; Ной этот — сын кузнеца, грубый на натуре, всегда на него жаловались за грубость и ссорливость. Бросать камнями в своих сестер без малейшей причины на то — настоящее зверство! Хорошая и педагогия: во втором часу ученик не спит у себя, а шляется по улицам! Таков о. Роман, нынешний заведыватель Семинарии; а господину Кавамото, который специально был готовлен в педагоги, еще не угодно принять школу в свое заведывание. Что будешь делать? Во всем должен быть я один виноват!
Илья Накагава из Каннари пишет: умерла и погребена тамошняя благочестивая христианка Сара Кавамото, племянница покойного нашего священника Иоанна Сакаи и мать Якова Кавамото, тамошнего ныне лучшего христианина. На похороны собралось человек пятьсот язычников, и всех тронуло благолепие похорон, так что говорили: «И нам нужно сделаться христианами, чтобы быть погребенными так хорошо»; еще говорили: «Значит, не правда, что христиане пробивают своих покойников гвоздями и связывают веревками». Подумаешь, какая осторожность нужна при введении христианства во всем, не исключая самых последних мелочей! «Пробивание гвоздями» — непременно взято от заколачивания гвоздями гробных крышек; говорю я, чтобы винтами прикрепляли крышки, — не слышно страшных звуков молотка, но где же в провинциальных Церквах найти винтов и вверток, коли и здесь, в Соборе, почти никогда не заготовят! А «связывание веревками» — это, без сомнения, взято от соломенных веревок, которыми обвязывается гроб в двух местах, чтобы продеть веревки для спуска гроба; эти веревки потом вытаскиваются, а соломенные остаются; язычники и обратили их в узы покойника. Но при погребении Сары, в Каннари, то и другое рассмотрели ближе и поняли, как должно, если только там совсем не было «гвоздей и соломенных веревок».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
