— Здесь дело такое… как бы вам точнее-то сказать, — он немного помолчал и продолжил: — Одну оказию мне разъяснить бы хотелось, да вот не знаю с какой стороны к этому подступиться…
— Так в чём же существо вашего… вашей этой оказии состоит-то? — уже нетерпеливо спросил Жаботинский.
Они подошли к входу в причтовое здание, где находился кабинет протопопа Анемподиста и тот, словно спохватившись, предложил:
— Да что же мы с вами на улице о делах-то беседуем! Не изволите ли ко мне в кабинет пройти, дабы я мог вас и принять достойно чина вашего, дорогой Пётр Никифорович? Уж не откажите, будьте благосклонны.
— Хм… — полковник внимательно посмотрел на протопопа, потом на входную дверь. — Отчего же и не пройти, давайте и пройдём.
Они вошли и расположились в протопоповом кабинете за тем самым чайным столиком, где ещё недавно на днях Анемподист Антонович мучился от полученных из Тобольска известий.
Жаботинский, усевшись на диванчик, вальяжно закинул ногу на ногу и покачивал начищенным сапогом, а протопоп Анемподист крикнул в сторону дверей:
— Эй, Никифор!
Из-за двери привычным чёртиком из табакерки показался дьячок:
— Батюшка… — он увидел полковника Жаботинского. — Ваше благородие, — быстро перевёл взгляд на протопопа и замер в ожидании приказаний.
— Ты давай-ка, Никифор, подай нам чая аглицкого, да чего к нему сообрази, да чтобы гостю моему подобающе было, — он ласково улыбнулся и посмотрел на Петра Никифоровича, потом опять повернулся к дьячку. — Да не мешкай, чтобы одна нога здесь и вторая здесь же была.
— Сей момент, батюшка, сей момент, — дьякон понимающе быстро закивал и пропал за дверью.
Через минуту на столике между собеседниками уже дымились чайные чашки и стояло глубокое блюдце китайского фарфора с мелко порубленными кусочками сахара. Рядом с блюдцем примостилась плетёная корзинка с медовыми пряниками и ещё одна с кусочками сушёных засахаренных долек яблока.
— Уж не побрезгуйте, уважаемый Пётр Никифорович, чем, как говорится, богаты, — Анемподист Антонович быстро посмотрел на Жаботинского. — А может немного настоечки, для согревания, как говорится, организма?
— Настоечки? — полковник похлопал по голенищу своей плёточкой. — Пожалуй, это дело вполне не лишнее, — и одобрительно кивнул.
Анемподист Антонович кликнул дьячка и на столике появился графин с рубинового цвета настойкой и две серебряные стопочки. Протопоп кивком головы выпроводил за дверь дьячка и сам разлил по стопкам из графина.
Подняли. Чинно выпили. Поставили пустые стопки на столик. Всё это проделали как-то ритуально и не спеша, словно приглядываясь друг к другу и обнюхиваясь как два осторожных и хитрых зверя.
Протопоп первый нарушил молчание:
— А ведь знаете, Пётр Никифорович, сия настойка мне от купца одного пожертвована была, да к ней в придачу и на церковь сумма довольно заметная… Грехи, как говорится, отмолить пожелал купец сей… — задумчиво и как бы между прочим завёл издалека протопоп.
— Так что же, настойка вполне себе приличная, здесь иного сказать невозможно, — Жаботинский ждал, когда протопоп перейдёт к основному своему делу и старался не пропустить главного протопопова интереса.
— Да… времена нынче совсем иные пошли, — вздохнул Анемподист Антонович. — Совсем иные…
— Что же так?
— Так, а как же иначе-то можно назвать сии времена… Вот и машины какие-то огнём действующие от гордыни-то своей человеческой сочиняют, а трудиться совсем не желают… Машины-то сии, говорят, в облегчение, а это же прямой адский путь в пекло геенны огненной. Значит и машины сии адские и не иначе. Господь-то ведь прямо сказал, чтобы в поте лица мужик трудился, а нынче что же, только вот и думают, как от работы избежать…
— Это вы на машину, что Ползунов возводит намекаете, верно?
— Так, а разве у него одного мысли-то горделивые, ведь и общество нынче совсем страх-то начальственный терять стало, так и норовят распоясаться. Разве не так наблюдается по всему разумению-то? — бросил пробный шар Анемподист Антонович.
— Что же, в отношении порядка могу сказать, что он всегда необходим, а уж тем более, ежели речь идёт об уважении высокого достоинства, что по родовой породе передаётся. Мужик-то, он разве может иначе, кроме как в поте лица и трудиться? Нет, ему на роду написано волю господскую исполнять, а ежели он от того уклониться пытается, так на то и правило имеется, — полковник Жаботинский продемонстрировал свою плёточку. — Вдоль спины розгами, а ежели не достанет того, так в колодки и на самое верное место для вразумления трудами, дабы мысли лукавые в соблазн больше не вводили.
— Вот-вот! В трудах ведь и стяжает себе мужик спасение, только в трудах и почитании сословия высокородного. Я о том уже сколько здесь пекусь, да всё никак не доносится моя весть-то благочестивая до дела-то…
— Это вы, дорогой Анемподист Антонович, поди на свою стройку дома протопоповского мужика просить думаете что ли?
— Да разве ж это мой дом-то, ваше благородие⁈ Дорогой Пётр Никифорович, это же дом для церковного устроения надобен, для общего благочестия и уважения. Мне же только одна забота денно и ношно, только бы дело государственное крепко исполнялось. А разве для того можно радеть-то с прибылью, ежели подлый мужик видит моё неустроение и уважение терять начинает. Так ведь и зреют мысли у подлецов разные, самодурством соблазняться начинают, да на начальство ведь после поглядывают, мол, а не сбежать ли от сего начальства, ежели и церковное дело в разрухе допущено при нём, — Анемподист Антонович молитвенно сложил перед грудью руки. — Пётр Никифорович, не о себе ведь пекусь-то, уж вы-то, как человек мудрый и образованный да государственным умом рассуждающий, меня я знаю понимаете. Это вот всё эти, — он показал куда-то в сторону дверей. — Они ведь по глупости своей да по происхождению подлому разуметь сего не в состоянии, а уж вашему-то разумению я не сомневаюсь, потому и говорю так откровенно.
— Ну… — Жаботинский взял чайную чашку, — Здесь, пожалуй, ваши резоны мне понятны, — он сделал глоток и поставил чашку обратно на столик. — Только что же вы мне прикажете понимать под сей проповедью вашей в том смысле, что заботы понимать, это одно дело, а ведь излагают кому-то заботы дабы помощи испросить, верно? Так какой же помощи вы испросить от меня желаете?
— Да что вы, дорогой Пётр Никифорович, мне бы в вас сочувствие обнаружить и уже
