В действиях моих не было никакой логики или четко поставленной цели. Я понимала одно: я должна что-то делать, но совсем не то, чем занимаюсь сейчас, что-то другое, иначе застряну здесь навеки и никогда не вырвусь из этого порочного круга ежедневной рутины. И в точности повторю жизнь своих родителей.
Я всегда думала, что значение депрессии слишком переоценивают, все только и говорят о ней, отовсюду я только и слышу это словечко (как и дурацкое слово на букву «л», которого, пока жива, не скажу ни одному парню). Еще в школе девчонки постоянно трындели о своей «депрессии», о том, как мамочки водили их к психиатру, чтобы тот прописал лекарство, а потом собирались и обсуждали, чьи таблетки лучше. Для меня депрессия раскладывается на три слова: грусть, грусть и еще раз грусть. Как-то я видела одну глупую рекламу: мультяшные фигурки неприкаянно слоняются туда-сюда, а над головами у них черные тучки, из которых льется дождик… Я смотрела и думала про себя: как все-таки люди умеют раздувать из мухи слона. Неужели им ничуточки не стыдно? Тех, кто по-настоящему страдает, мне всегда жаль, но, признаюсь, когда слышу, как кто-то начинает болтать про свою депрессию, мне хочется закатить глаза и послать всех к черту.
О том, что депрессия — это болезнь, и довольно серьезная, я и не догадывалась.
И те девочки в школе тоже понятия не имели, что такое настоящая депрессия.
Это не просто грусть. По правде говоря, грусть к депрессии вообще не имеет никакого отношения. Депрессия — это боль в чистом виде, в этом состоянии я готова на все, лишь бы снова обрести способность ощущать себя нормальным человеком. Способность испытывать чувства, все равно какие. Страдание больно ранит душу, но здесь страдание так сильно, что ты больше вообще не способен ничего чувствовать и тебе начинает казаться, что сходишь с ума.
Мне страшно, когда я думаю, что в последний раз по-настоящему плакала в тот день в школе, когда узнала о гибели Иэна в автомобильной катастрофе. И плакала я, кстати, в объятиях Деймона. Не у кого-нибудь, а именно у него.
Да, тогда я в последний раз пролила слезы, это было чуть больше года назад.
Потом я просто не могла уже плакать. Ни после развода родителей, ни когда Коулу объявили приговор, ни когда Деймон открыл передо мной свое истинное лицо и даже когда Натали предательски вонзила мне нож в спину. Я все время думаю теперь, что каждую минуту могу не выдержать и пуститься в рев, уткнуться лицом в подушку и выплакать все глаза. Плакать до потери сознания, до рвоты.
Но ничего такого не происходит, я все еще ничего не чувствую.
Ну разве вот только теперь, когда меня охватило удивительное чувство свободы от всего, что было прежде. Этот зуд в голове, неопределенный и смутный, превратился в некий властный зов, и я не могу не подчиниться ему. Не знаю почему, не могу этого объяснить, но он будоражит меня, не дает покоя, я слышу его постоянно, не могу не слышать.
Большую часть ночи я провела на автобусной станции, сидела и ждала, когда внутренний голос подскажет, что делать.
А потом встала и подошла к кассе.
— Я вас слушаю, — равнодушно произнесла женщина за стойкой.
Еще секунду я размышляла.
— Мне надо съездить в Айдахо, повидаться с сестрой. Она недавно родила ребенка.
Кассирша с удивлением уставилась на меня. И правда, слова мои прозвучали как-то совсем по-дурацки. Во-первых, у меня нет никакой сестры, и я никогда не была в Айдахо, я все наврала, выпалила первое, что пришло в голову. Кассирша как раз в эту минуту ела печеную картофелину. Картофелина лежала под стойкой на замасленной тарелочке из фольги, рядом с лужицей сметаны. Поэтому естественно, что в голове у меня сразу возник образ штата Айдахо [3]. Ехать мне было все равно куда, главное — поскорей.
Доберусь до Айдахо, думала я, и куплю билет еще куда-нибудь. Может, в Калифорнию. Или в Вашингтон. А может, вообще на юг махну, посмотрю на Техас, какой он из себя. Техас я всегда представляла себе так: безбрежные степи, всюду придорожные бары и люди в ковбойских шляпах. Техасцы. Такие крутые ребята. И может быть, я что-нибудь не так ляпну, а техасец услышит — и дух из меня вышибет своими ковбойскими сапогами.
А я этого даже не почувствую. Я ведь больше ничего не чувствую, или вы забыли?
Итак, вчера я решила взять и уехать куда подальше, освободиться от всего прошлого. Я всегда хотела этого — освободиться, только представить себе не могла, что это будет именно так. Мы с Иэном, еще до его гибели, собирались прожить нашу жизнь не как все остальные, не по общему шаблону. Мы хотели идти по жизни так, чтобы не было ничего известно заранее, чтобы жизнь наша была непредсказуемой и чудесной. Мы не хотели жить так, как все живут в этом обществе: каждое утро вставать в одно и то же время и знать, что сегодняшний день будет похож на вчерашний как две капли воды. Мы хотели путешествовать по всему свету, причем не как-нибудь, а пешком — как раз об этом я и завела разговор с Натали в тот день в кофейне. Может быть, в глубине души я надеялась, что она поймет меня, поймет, как прекрасна эта наша с Иэном мечта, и мы с ней вместе осуществим ее… Но, как и всегда, все вышло совсем не так, как я хотела.
Мимо окон проносятся неясные очертания штата Теннесси. Опускается ночь, и я в конце концов засыпаю. Мне ничего не снится. С тех пор как погиб Иэн, снов я не вижу, но, наверное, так оно и лучше. Если мне станет что-нибудь сниться, это спровоцирует эмоции, а с эмоциями у меня покончено. Я начинаю привыкать к чувству беззаботности и свободы. Я больше не боюсь ничего, не считая бродяг, обитающих возле автобусной станции. Думаю, когда на все наплевать, тебе сам черт не брат, блин.
Никогда в жизни не ругалась так много.
А за окном все те же пейзажи. Пока ехали от родного города до штата Миссури, изменились только номерные знаки. Все те же разбитые вдребезги машины на обочине. Те же юнцы, путешествующие автостопом; или какой-нибудь парень в майке с канистрой в руках тащится от своего грузовика к ближайшему съезду с трассы, где кучкуются автозаправки и придорожные забегаловки. И вечно на обочине валяется одинокий ботинок или туфля. Интересно, почему так бывает только с обувью и с носками?
Ехать на автобусе интересно, будто попал совсем в другой мир.
Все знают, что, стоит только сесть в автобус, выйдешь из него уже не сразу. А порой и очень не скоро. Автобусы часто бывают переполненными. Людей так много и они так близко, что чувствуешь все оттенки одеколонов, духов, дезодорантов и разных там моющих средств, которыми пользуется современный человек. А бывает, и не пользуется, и ты это, к сожалению, тоже чувствуешь, вдыхая его естественный запах, догадываясь, что и одежда у него тоже давненько не знала стирки, может не первую неделю.
