Сухоруковым, много лет изучавшим творчество Ван Вэя и согласившимся сотрудничать со мной. Благодаря его глубоко понятым прозаическим переводам стихов Ван Вэя, обширным комментариям к ним и безотказным устным советам я смог приступить к работе и закончить ее.
***
Китайская иероглифическая письменность коренным образом и принципиально отличается от европейской, основанной на буквах алфавита, слагающихся в слова. Иероглиф «многослоен», он заключает в себе понятие, которое может быть словесно обозначено и произнесено на любом языке; например, японцы, пользующиеся иероглифами, могут их прочесть по-японски, не зная китайского языка. Кроме того, сложные иероглифы составлены из более простых элементов, имеющих каждый свое значение и определенным образом влияющих на восприятие читающего. И, наконец, сама внешняя форма иероглифа несет эстетическую нагрузку, бесконечно много говорящую образованному китайцу.
Китайское стихотворение в первую очередь «созерцается» и лишь потом «читается» и «произносится». Каждый иероглиф пятизначного или семизначного стихотворения имеет кроме общего и самостоятельное значение. Он как бы стоит не только в строке, но и отдельно и окружен неким локальным, хотя и условным, пространством молчания. Вместе с тем китайские стихи рифмованы и построены на одинаковых концевых созвучиях, на монориме, конечно — в произнесении. Европейская рифма не только слышна, но и видна; китайская — только слышна. Передать европейскими, в частности русскими, стихотворными средствами китайскую версификацию невозможно, тем более что китайский язык односложен и русская пяти- и семисловная строка в несколько раз длиннее китайской.
Я воспользовался системой, предложенной в свое время академиком В. М.
Алексеевым и утвержденной впоследствии творчеством Л. 3. Эйдлина: передавать иероглиф значащим, понятийным русским словом, не считая союзов, предлогов и т. д.
При этом, само по себе, возникает некое подобие ритма, которое можно усилить и упорядочить, сообразно с приемлемой русской просодией, обратив в своеобразный паузник; строка делится неравномерно: в пятисловных стихах цезура после второго или третьего слова, в семисловных — после третьего или четвертого. Такую систему я нарушаю очень редко и лишь когда этого настоятельно требуют неумолимые законы русского языка и стихосложения.
Мои переложения рифмованы, но от монорима я, конечно, отказался.
Свободное расположение рифм в предлагаемых переводах нисколько не копирует рифмы Ван Вэя, но служит лишь для большего приближения стихов к русскому читателю и должно быть рассматриваемо как допустимая вольность переводчика.
***
Стихи Ван Вэя и его друга Пэй Ди (см. приложение) могут показаться в первом приближении как бы написанными ни о чем, незавершенными отрывками некоего целого, утаенного от читателя. Однако это не так.
Ван Вэй и другие поэты его круга, в том числе Пэй Ди, были сторонниками учения Чань. Не вдаваясь в подробности изложения этого в высокой степени своеобразного ответвления буддизма, что выходит не только за рамки настоящего послесловия, но и далеко превышает возможности его автора, все же необходимо хотя бы кратко осветить эстетику Чань, без чего творчество Ван Вэя и Пэй Ди не может быть в удовлетворительной степени оценено.
Чань отводит главную роль внезапному, мгновенному озарению, просветлению — перед умозрением, созерцанию и медитации — перед рациональным изучением. Чань полагает, что мысль невыразима словом, а вся истина заключена в моменте истины. Тютчевское: «Молчи, скрывайся и таи…» и «Мысль изреченная есть ложь» — как нельзя лучше и концентрированней излагают чаньское понимание преимущества молчания перед словом; пустой, ничем не зарисованной, незакрашенной поверхности бумаги или шелка перед штрихом, пятном и мазком; одноцветной черной туши перед многокрасочной пестротой.
Средь путей живописца тушь простая выше всего. Он раскроет природу природы, он закончит деянье Творца.
Так начинается трактат Ван Вэя «Тайны живописи». Молчание окружает каждый иероглиф, молчанием окружено и все стихотворение.
Чаньский поэт призывает читателя к сотворчеству. Над стихотворением надо остановиться, заглянуть в глубину собственной души и услышать отзвук на скупые слова-знаки: «вода», «тростник», «горы», «птицы», «одинокая переправа», «глухой городок»… Перед читателем стоит отнюдь не легкая задача: стать самому поэтом и художником одновременно, превратить внутренним зрением-прозрением слова в живую, становящуюся реальность. Вода должна заструиться, тростник закачаться, а над крышами городка — заклубиться дым.
«…Он раскроет природу природы, он закончит деянье Творца». Читатель повинен довершить и довоплотить замысел поэта. Только в таком сотворчестве возникает неисчерпаемое, как электрон, многомерное, а может и безмерное, истинное содержание крохотного стихотворения.
Старая сосна проповедует мудрость,и дикая птица выкрикивает истину.
Таков Чань.
Но стихи слагаются из слов, а не из молчания, и потому значение слова в таком немногословии во много раз повышается. Слово должно стать драгоценным, как драгоценен материал каждого мазка Рембрандта, Констебля, Врубеля.
Напряженная духовность художника придает одухотворенность краске, маслу, лаку, одушевляет косное вещество, делает драгоценным. Нечто подобное происходит со словом в стихах чаньского поэта. Слова, их начертание, смысл и звук, долженствующие вызвать голос молчания, дабы отступить в тень перед могуществом этого голоса, подлежат особому отбору и, прибавлю, — особому прочтению и восприятию. Ведь голос молчания — это внутренний голос читателя.
Выразить все это в русских переложениях — немыслимо. Понимаю, конечно, что мои стихи лишь слабый, затуманенный образ оригинала. Но «feci quod potui» — сделал, что мог.
Заканчивая послесловие, склоняю голову перед памятью академика В. М. Алексеева и сердечно благодарю Л. 3. Эйдлина и В. Т. Сухорукова, без участия и помощи которых моя работа не была бы ни начата, ни завершена.
Аркадий Штейнберг 7.04.1978
Отвечаю Пэй Ди{150}{151}
Безбрежно широкРазлив холодной воды.Сумрак зеленый —Осенний дождь проливной.Ты вопрошаешь:Где горы Чжуннаньской гряды{152}?Ведаю сердцем:За облачной, белой стеной.
Сочинил стихи и показал их Пэй Ди
Как разорватьС мирскими тенетами связь,Прах отряхнуть,Отречься житейских забот?Посох возьмиИ возвратно, не торопясь,Путь предпримиК роднику, где персик цветет{153}.
Меня, пребывавшего в заключении в храме Путисы{154}, навестил Пэй Ди и поведал, что бунтовщики устроили пиршество с музыкой на берегу пруда Застывшей Лазури{155}; актеры, прервав пение, разразились рыданьями, Я сложил стихи и прочел их другу
В скорби десять тысяч домов —Пожарище, дым и чад.Когда же узрит сотни вельможВладыки царственный взгляд?Осенних акаций сухая листваШуршит средь пустынных палат,А рядом с прудом Застывшей ЛазуриФлейты и лютни звучат.
Живя на покое у реки Ванчуань, преподношу сюцаю{156} Пэй Ди
Яшмово-сизойСтылая стала гора.В русле все вышеВлаги осенней раскат.С посохом вышелЗа изгородку двора,К ветру лицомСлушаю поздних цикад.Над переправой —Закат, у края небес.Над деревушкойСирый возносится дым.Бражник Цзе-юй,«Чуский безумец», воскрес{157},Пятеро ИвРаспевам внимают хмельным{158}.
Пишу, поднявшись на башенку в доме сюцая Пэй Ди
Можно здесь жить,Не выходя из ворот,Видеть вседневноГряду облаков над горой.Птицы к полямНа закате снижают полет,Люди плетутсяОсенней равниной сырой.Знаю: оттуда,С опушки дальних лесов,Горенки этойОкна совсем не видны.Люблю здесь гостить,Нередко сижу до луны…Двери, привратник,Не запирай на засов!
Преподношу Пэй Ди
Окрестный видПрекрасен в закатный час.Слагаю стихи,Предназначаю для вас.Дальним просторомЛюбуюсь к исходу дня.Тихо гляжу,Подбородком к трости припав.Ветер весеннийИграет стеблями трав,И орхидеиПышно растут у плетня.В жарких покоях —Сумрак и тишина.Мне говорятСоседи-крестьяне тогда:«Ликуют луга,В полном разгаре весна.В сельском прудуВесело плещет вода.Слива и персикПока еще не цветут,Но почки набухлиИ срока урочного ждут.Просим готовитьПосох дорожный свой.Нынче приспелоВремя страды полевой!»
ИЗ СТИХОВ «ДОМ ХУАНФУ ЮЭ В ДОЛИНЕ ОБЛАКОВ»{159}
1. Поток, где поют птицы
