— И что надумал?
— Думаю — есть Бог. Ты посмотри, как в природе все продумано, взаимосвязано, предусмотрено, будто кто позаботился обо всех, до самой последней букашки, травинки. Когда говорят: «Слепые силы природы», — мне смешно становится. Ничего она не делает вслепую, делает только то, что ей положено. Это люди везде вслепую суются — реки перекраивают, леса вырубают, осушают болота, роются в земле, как кроты, а потом удивляются, почему природа их не щадит. Я так думаю: равновесие в природе, установленный порядок вещей — это все от Бога, а человек слишком мал и глуп, чтобы пытаться его изменить, а если пытается, значит идет против Бога.
— Где же тогда рай и ад?
— Вот этого уж точно никто не знает.
— А я всегда думал, что Вселенная — это какое-то огромное, необъятное тело. Солнечная система похожа на атом, и таких систем бесчисленное множество. Может, космос и есть Бог? Вот я и хочу стать физиком, чтобы во всем разобраться, а может, даже астрофизиком.
Саня слушал Вадима с таким выражением, словно обдумывал каждое его слово. Они проговорили два часа с сияющими, вдохновенными лицами, пока их пустые желудки прозаически не напомнили о себе.
Саня вскочил и хлопнул себя по лбу.
— Бабушка сегодня калитки печет. Бежим скорей!
Бабушкины калитки — разговор особый. Никогда больше в своей жизни Вадим не ел ничего более вкусного. Калитки умели печь все свирские бабушки. На тонко раскатанный лист ржаного теста выкладывались ягоды черники или брусники, посыпались сахаром, и в печь. С кружкой парного молока такой пирог казался царским угощением.
Сегодня побаловать мальчишек решила бабушка Марфа. Прежде чем взойти на крыльцо Саниного дома, Вадим набычился и заявил, что больше не сделает и шагу, если его упрямый друг не пообещает прийти с ответным визитом на пироги к бабушке Дусе.
— Ты ведешь себя так, словно никому не хочешь быть обязанным, даже тем, кто тебя любит. А это обидно, — сказал он Сане.
Тот сосредоточенно выщипывал пальцами босой ноги кудрявый клевер у крыльца.
— Ты понимаешь меня или нет? — спросил Вадим, усаживаясь на ступеньку и заглядывая снизу Сане в лицо.
— Нет, не понимаю, — последовал донельзя сварливый ответ.
— Всегда ты все отлично понимаешь! У тебя просто сдвиг по фазе на почве твоей гордости. Люди угощают друг друга, ходят в гости, дарят подарки, а ты — настоящий дикарь.
Саня стрельнул в него синим из-под век.
— Это я дикарь?
— А то кто же? Дикая тварь из дикого леса!
— Киплинга я тоже читал.
— Вот и не веди себя, как Маугли. Ты среди людей живешь.
— Ладно, — нехотя согласился Саня, — постараюсь исправиться. Только это сильнее меня. Ты шибко на меня не дави.
После обеда Саня засел за книги, а Вадим пошел домой.
Тебя тут Мишка-охломон с утра спрашивал, — сказала ему бабушка Дуся. — Принесла нелегкая! Не иначе как очередную пакость затевает. Третьего дня тоже приходил, когда вы в лесу были. Все ходит и ходит. Ты с ним, Вадя, не играйся. Пустой он мальчишка. Сказал, еще придет.
Она посмотрела в окно.
— О, легок на помине. Сидит, злыдень, забор подпирает. Сказать, чтоб шел отсель, не дожидался зря?
— Не надо, бабуль. Пойду погляжу, что ему понадобилось.
Мишка, развалясь на скамейке и закинув ногу на ногу, лущил подсолнух. Вадим подумал, что было бы трудно представить его за другим занятием.
— Вадь, привет, — сказал Мишка таким тоном, будто они с Вадимом были закадычные друзья. — Садись, поболтаем.
Он с великодушным видом подвинулся, освобождая рядом с собой место.
— Некогда мне с тобой лясы точить. Говори, зачем пришел, — хмуро отозвался Вадим.
— Ты на меня не серчай за тот случай, — примиряюще начал Мишка, — каждый может ошибиться. Я вот чего: завтра у меня день рождения, так я тебя приглашаю к себе домой в пять часов. Саня тоже придет.
— Ты почем знаешь? Говорил ему уже?
— Нет, сейчас скажу, — Мишка самодовольно осклабился. — Он точно придет, куда денется.
Вадима удивил Мишкин уверенный тон, словно речь шла не о Сане, которого и силком в гости не затащишь.
— Спасибо за приглашение, — озадаченно произнес он. — Только я без Сани никуда, ты знаешь.
— Как не знать?
Мишка метнул вороватый взгляд в сторону Вадима. Какая-то невысказанная мысль кривила его обсыпанные семечной шелухой губы. Вадим подступил к нему и потребовал:
— Говори, что за пазухой держишь!
Мишка насмешливо хмыкнул:
— Не боись, ничего особенного. Смешной ты, Вадик, на самом деле. Ты вот к Сане насмерть привязался, а того не знаешь, что он тебя попросту жалеет, потому и дружит с тобой. Душа у него добрая, а то стал бы он возиться с таким воробьем, как ты.
— Это он тебе сказал? — с трудом выговорил Вадим, чувствуя, как чья-то грубая невидимая рука схватила его за горло.
— Дождешься от него, как же! Саня слово молвит — рублем подарит, как наши бабули говорят. Только и без слов всем ясно, что взял он тебя под свое крыло по причине твоей жалкой наружности. Он у нас с малых лет сердобольный, ни одного щенка не пропустит.
Вадим после случая с конфетами дал себе слово никогда больше не плакать. Он зажмурился до искр в глазах, глубоко вздохнул, потом произнес без всякого выражения:
— А тебе-то что за печаль? Ты затем сюда явился, чтобы все это мне высказать?
— Да так, к слову пришлось, — лениво процедил Мишка, — хотел тебя предупредить, чисто по-дружески. Плохо ведь, когда думаешь одно, а на самом деле совсем другое. А приглашение мое остается в силе, на полном серьезе. Ну, я пошел. Надо еще к Сане заскочить.
Он повернулся и удалился своей расхлябанной походкой, оставив Вадима полностью раздавленным и униженным. Сдерживаясь изо всех сил, чтобы не заплакать, отравленный страшными подозрениями, Вадим понуро повлекся по песчаной косе к монументу. Теперь он вновь казался себе смешным и нелепым. Мишка прав: с какой стати Сане, которого все любят и уважают, а некоторые даже боятся, с которым дружить будет счастлив любой, стоит ему только захотеть, так вот, с какой стати Сане дружить с неловким, слабым и ничтожным Вадимом? Он и раньше никому не был нужен, потому что нет в нем никаких достоинств, одни только вопиющие недостатки, и Саня, конечно, не слепой, чтобы их не замечать.
Он сел на ступеньку у подножия памятника, лицом к пламенеющему закату. Низкое солнце роняло кровавые слезы в безучастно застывшую реку. Думать он не мог: было слишком больно. В голове — сплошная вязкая вата, откуда-то издалека нарастал пульсирующий гул, перешедший в частый стук — все громче и громче, все ближе… не стук это, а быстрый топот ног! Саня встал перед ним — стройный живой мальчишка с пытливыми глазами.
