Длинные майские дни проходили незаметно. Вместе с Соленым Федор вскопал не одну полянку. Следом неотступно шла Феклуша. Из ее проворных рук зерно ложилось на землю густым дождем. Приятно смотреть на такую работу. Легко и непринужденно шла девушка по земле. Не останавливаясь, она исподтишка восхищенно наблюдала, как в руках Федора играла лопата, острием ослепительно поблескивала на солнце. Пласты от сокрушающих ударов рассыпались на мелкие комки. После того не требовались грабли, а Феклуша подзадоривала:
— В такой земле полыни родиться!
Федор улавливал шаловливые нотки в голосе, на минуту бросал работу. Его улыбка без слов говорила Феклуше о многом.
В обед девушка подавала мужчинам крупяной суп в добела выскобленных деревянных мисках. Соленый ел жадно, с шумом. Федор же терял аппетит. Феклуша замечала это и старалась показать, что проголодалась. Поев, громко стучала деревянной ложкой по опустевшей миске, звонко смеялась.
— Хороший работник за столом узнается!
Федор спохватывался, вмиг наверстывал упущенное. Получалось у него это неуклюже. Проливал суп, смущенный своей неловкостью, виновато косил глаза на Феклушу.
В первый день прихода в Незаметный Соленый напрямик сказал другу:
— Коли по сердцу девка — считай своей невестой. Ни за кого замуж не выдам, кроме как за тебя. Свадьбу-пир сыграем, когда пожелаешь…
Слова друга радовали, но Федор не отважился на разговор о сердечных делах с Феклушей. Другой сказал, выпалил бы про все, а ей не мог: язык не слушал сердца.
Проницательный Соленый быстро подметил все и журил Федора без злобы, по-отцовски:
— В рудах понятие немалое имеешь, медведю тропки не уступишь, а перед девкой в кусты пятишься.
Однажды утром Соленый объявил:
— Харч кончается, а впереди работа…
Федор тут как тут:
— Схожу до ближайшей деревни.
— Не к тому говорю. Пойду сам. Каждая дорожка мне знакома. А ты проплутаешь. К вечеру обернусь. Тем временем с поляной управитесь.
Федор понял, что друг решил твердо, и заершился, разводя руками:
— За малого ребенка принимаешь. Той поляны не хватит до полудня! Сказывай, что делать после.
Соленый прижег на дорожку козью ножку, спокойно объяснил:
— Рад бы, да не знаю. С ребятней дед Филипп остался. Он всему голова, у него и выспроси, где надежней поднять землю. Ну, прощевайте.
…Не поднимая головы, Федор знал, что за ним следит пара глаз. И от этого закипел в работе, лопата как бы сама собой врезалась в мощный дерн, и как бы сами собой ложились один к другому маслянистые пласты веками не тронутой земли.
Феклуша разбрасывала зерно, загребала широкими деревянными граблями. Изредка о чем-нибудь спрашивала. Федор отвечал невпопад, коротко «да» или «нет» и с новой силой вымещал недовольство собой на лопате.
Федор кончил работу. Высоко поднятая лопата острием нечаянно воткнулась не в землю, а в ногу. На просеченном обутке показалась кровь.
— Ой, что ты наделал, Федя!
Федор встрепенулся — впервые из уст Феклуши услышал свое имя.
— Давай помогу тебе…
Рана оказалась неглубокой, но Феклуша долго и старательно присыпала ее золой из потухшего костра.
— Вот так.
Солнце подходило к полуденной высоте. Над поляной струился нагретый воздух. В кустах шелестел ветерок, помогал распускаться листве.
Выпрямившись, Феклуша оказалась лицом к лицу с Федором.
— Неужели не замечаешь, что люблю? — Казалось, из груди Федора вырвался болезненный стон. Не скрывая лукавой улыбки, Феклуша задорно сказала:
— А ну, смотри сюда…
Федор раньше замечал на опрятном сарафане из тонкого холста грубую выцветшую заплатку. Феклуша оторвала ее одним усилием. Федор увидел, что под лоскутком толстой холстины сарафан был цел, и немало удивился.
— Узнаешь?
— Ничего не понимаю…
Тогда Феклуша мягко пояснила:
— То обрывок куртки, память о твоей схватке с медведем. Не любила — не хранила бы память о тебе.
Простые слова девушки были для Федора убедительнее жарких признаний.
— Феклуша!..
Не успела на землю опуститься вечерняя прохлада, как возвратился Соленый. Стрельнул коротким понимающим взглядом в молодых и многозначительно сказал:
— Дела наши хороши… — Потом, чтобы скрыть верную догадку, простодушно добавил: — От деда Филиппа за работу спасибо. Поднимем поляну в Косматой пади, и на том аминь.
Через два дня Соленый, будто к слову пришлось, напомнил Федору:
— Пора суденышку в Колывань отплывать.
— Чего так? — встревожился Федор.
— А то… против положенного срока пятые сутки пошагали.
С тихой грустью Федор уходил в путь. Знал, что Феклуша, кроме него, ни на кого на свете не взглянет, а сердце тревожил назойливый вопрос: «Когда же свидимся?»
Угадывая мысли друга, Соленый рассеивал грусть-тоску обнадеживающими словами:
— Скоро… Скоро!
* * *
На осеннюю слякоть лег глубокий сырой снег. Сразу же ударил первый морозец. Затвердело, захрясло снежное покрывало, самый злой ветер не мог бы сорвать его. Под тяжелой ношей круто — вот-вот сломаются — гнулись мохнатые ветви елей и пихт.
По верным приметам умудренные жизнью старцы предсказывали обильный урожай на следующее лето. Охотники спешили по прочному насту на первый звериный промысел, пока свирепые бураны не замели леса и горные увалы сыпучим снегом.
Приход зимы — утеха для колыванской работной ребятни. В уголке заводского пруда, очищенном от снега, день-деньской неумолчно звенят голоса. От топота множества ног гулко потрескивает неокрепший лед.
В зимние месяцы до наступления маловодья в пруду, на заводе самая напряженная работа… Ядовитой копоти обжигательных и плавильных печей в эту пору особенно много. Заснеженные крыши поселковых домишек становятся пепельно-серыми. Вблизи завода черный снег ноздреват, словно побит прожорливой червоточиной. Внутри завода настоящее пекло, невыносимый удушливый смрад и полумрак от сернистых и свинцовых испарений. Истекающие из печей потоки жидкой, как водица, меди быстро блекнут — не источают слепящего ярко-белого сияния, а отсвечивают густым и дрожащим багряно-красным заревом. В формах — изложницах — медь остывает с отрывистым потрескиванием, дышит иссушающим жаром.
Под окрики доглядчиков работные снуют, как грешники в аду. Уставшие и разопревшие, улучив бесконтрольную минутку, поочередно выбегают наружу, по-рыбьи раскрытыми ртами жадно хватают морозный воздух. Слезятся глаза. Грудь раздирают невидимые звериные когти. В продолжительном приступе сухого, лающего кашля работных рождается звук, похожий на тот, что ночью издает болотная птица выпь. Работные низко, приседают, хватаются за животы в тщетных попытках откашляться.
Трудно приходилось Соленому. Работал он на засыпке плавильных печей. Когда опрокидывал в огненное жерло корытца с рудой или углем, невыносимый жар с треском закручивал в мелкие колечки бороду и усы. От сухости першило во рту и в горле.
Теперь Соленому и грамота не в облегчение. Минуты передышки уходили на запись выхода металла при рудной плавке. Глубже запали глаза, сильнее обозначились морщины. И, пожалуй, не столько от натуги и переутомления.
Федор работал на добыче руд в Воскресенском руднике. Через каждые два-три дня приезжал в Колывань с попутными рудовозами.
В свободное от работ время Федор и Соленый не сидели праздно. Пока густая темень на землю не опустится, стучали топорами. Медленно, но уверенно поднималась вверх вместительная изба в четыре покоя. Ровно такая, чтобы, кроме семьи Соленого, хватило места для молодоженов.
Приказчик, как заметил хлопоты рудоискателей, хитрую, довольную ухмылку спрятал в прокуренную бороду. «Это хорошо: орел вьет гнездо — себе крылья подрезает. Значит, к месту привязан, никуда не улетит… Видно, жениться Федор надумал».
После этого работные люди по тайному наказу приказчика во внеурочные часы не раз и не два приходили на помощь. Однажды вроде бы случайно приказчик сам прибрел к стенам растущего пихтового сруба. Погладил оструганные, не успевшие поблекнуть от времени стены и к Федору пристал, как репей к конскому хвосту.
— Для чего такую хоромину затеял? Много ли одинокому, холостому парню места надобно? Не иначе, жениться надумал. Так оно и есть! По глазам вижу. — И вслед за этим приказчик сердито забрюзжал: — Пошто, Федор, скрытничаешь? Пошто взялся дом рубить без совета и согласия старших? Кто я такой в Колывани? Хозяйские глаза, уши и разум. Говорил ли раньше мне о своем намерении? Нет. Не годится такое.
Федор осмыслил, что приказчик может чем-нибудь напортить делу, степенно и учтиво пояснил:
— Хотел тебе сказать, Мокеич, да ты сам вопросом опередил меня. Не обессудь за промашку.
