— Вот она, лень-матушка-то! Нешто видано такое, чтобы кормилец под снег уходил…
Федор горячо восстал за поселян.
— Работников-то раз-другой и обчелся. А может, какая хворь навязалась, или еще что…
К потайным жилищам подошли молча, с какой-то смутной тревогой. Никто не ответил на глухое уханье филина, не вышел с громким криком навстречу. По разрушенному каменному убежищу, по разбросанным немудреным пожиткам рудоискатели заключили, что не по своей воле ушли поселяне из насиженного гнезда.
Друзья терялись в догадках. «Может, джунгары полонили?» От этого на лбу Федора выступил холодный пот. Но стоило подумать трезво — предположение отвергалось полностью. Кочевники передвигались по открытым проезжим дорогам, временно оседали стойбищами лишь на берегах рек, в широких долинах с ключевой водой. В тесном каменном мешке им делать нечего.
Может, обитателей Незаметного обнаружил чей-нибудь посторонний взгляд, и они ушли сами, чтобы предупредить надвигавшуюся опасность? Но почему они тогда не известили о том Соленого и Федора, как условлено ранее?..
Ни с чем вернулись друзья в Колывань. Неприютным холодком встретила их новая изба. Черным налетом покрылся немытый и нескобленый пол. Не хвастали белизной и гладко оструганные стены и потолки. Густые сетки паутин прочно затянули углы. Пахло сыростью и пылью. Друзья же не замечали ничего.
* * *
Медь выплавки Колывано-Воскресенского завода оставляла густой черный след на пальцах. Оттого и прозвали ее черной. «Чернедь» на Невьянском заводе устраняли многими переплавками, пока медь не принимала натурального багрово-красного цвета. На то уходило немало времени и лишних расходов.
Демидов решил разгадать тайну «чернеди». «Может, она черная от примесей других металлов? Коли так, то те металлы без пользы на огне горят», — смутно, но верно предполагал Демидов и усиленно выискивал в Петербурге и Москве лучших в то время знатоков горного дела — саксонцев. Некоторые из них соглашались поехать на Алтай единственно ради выгод, закрепленных контрактами. Иные, напротив, уезжали в неведомую глушь из-за стремления познать горное дело глубже и шире.
Приказчик Сидоров со скрытой неприязнью встречал иноземцев. И не потому, что не верил в их искусство. Просто не желал иметь при деле посторонних, цепких и искушенных глаз. «То не русские. Язык вольный. Как бы через иноземцев каких вредных речей, а паче доносов не приключилось…» — думал приказчик и придирчиво следил, чтобы приезжий знаток строго исполнял только свою должность, а дальше — ни шагу.
В числе других саксонцев приехал на Колывано-Воскресенский завод пробирный мастер Иоганн Юнганс, человек застенчивый и добродушный. Юнганс и после положенного времени каждый день подолгу и безустально суетился в заводской тесной пробирне, в опытном горне без конца плавил руды и всякий раз менял состав шихты.
Любознательный пробирщик через многие опыты установил, что колыванская медь чернеет от присутствия в ней свинца. Свинец удалось легко отделить от меди, как более тяжелый продукт плавки. Опытный глаз подметил в свежих изломах свинца необычный серебристый блеск. Юнганса зажгла новая догадка. Он твердо уверовал, что свинец содержит серебро, и стал упорно искать способ его отделения. Шло время. От бесплодных поисков лицо Юнганса осунулось, подернулось свинцовым налетом. Болела голова, беспокоили частые колоти в груди. Нередко Юнганс не уходил домой и засыпал прямо в пробирне, где-нибудь на рудной куче или на рабочем столе-верстаке.
При виде спящего иноземца работные люди с укоризной качали головами — не было такого на их глазах, чтобы ученый человек так издевался над собой без всякого принуждения со стороны. Будили осторожно, смущенно совали в руки принесенную не от большого достатка пищу.
— Замрешь эдак, Яган… не годится без роздыху и харча суточно торчать здесь.
Юнганс отчетливо улавливал доброе, участливое отношение русских бородатых мужиков, широко и благодарно улыбался. По блеску в глазах работные угадывали, что саксонец одержим каким-то тайным стремлением и ни за что не отступится от него. Работные отходили в сторону. В их душе недоумение сменялось молчаливым уважением к человеку, который не чурался труда…
Однажды Юнганса за рукав вытащил из пробирни соотечественник, штейгер Филипп Трегер. Как ни упирался Юнганс, а пришлось оторваться от захватывающих опытов. У Трегера свободного времени хоть отбавляй. Ехал он сюда не за тем, чтобы живот надрывать в работе, не предусмотренной контрактом. Трегер в России жил не первый год. Семью имел в Петербурге. Ради денег приехал.
Стояла поздняя весна. Спускался тихий и прохладный вечер. На берегу заводского пруда безлюдно. Соотечественники тихо разговаривали на родном языке и не спеша шли. Берег узким мыском вклинивался в воду пруда. Мысок зарос густым кустарником, и по другую сторону его ничего не видно.
Юнганс увлеченно рассказывал о своих опытах. Из-за мыска неожиданно послышался громкий всплеск, будто утиная стая шлепнулась на воду, и раздался слабый захлебывающийся крик:
— По-о-о-гите-е!..
Трегер, хорошо слышавший крик, на тревожно-недоуменный взгляд Юнганса спокойно ответил:
— Ребятишки купаются, шутят, — и круто свернул в сторону.
Мгновенье, и Юнганс продрался сквозь кусты на другую сторону мыска. Далеко от берега убегал ветхий, заброшенный мостик, с которого когда-то черпали воду из пруда. Юнганс сразу все понял. Прогнившая тесина переломилась над глубью, по воде плавали круги. Юнганс, как был в одежде, бросился на помощь невидимому утопающему. На воде показалась макушка непокрытой женской головы…
Тем временем на берег прибежали люди, миром вернули в чувство тетку Марфу, мать Кузьмы Смыкова. Оглянулись, когда стихла суета, прошла растерянность, а Юнганса нет. Его нашли дома, под одеялом. От озноба стучали зубы, посиневшая кожа от проступивших пупырышков стала корявой, как самая мелкая и частая терка.
Простудная хворь на месяц свалила Юнганса в постель. Больного часто навещал заводской лекарь и пользовал отменными лекарствами. В отсутствие лекаря постоянными гостями были работные. Помимо целебных травяных настоев приносили лучшую пищу, какую сами видели на своих столах только в христов праздник: мед, яйца, пшеничный хлеб. Передавая принесенное одинокой бабке Агафье, тепло наказывали:
— Скажешь Ягаше, чтобы ел все без остатка. Тогда и на ноги подымется…
После случая на берегу работные ласкательно звали пробирного мастера Ягашей. Каждый произносил это имя на русский лад с выражением глубокого уважения.
Юнганс, как только встал на ноги, пошел в пробирную для прежних опытов. Он словно колдовал. То заставлял приготовить известь, то нажечь пепла от осиновых и березовых дров. Работные зорко оберегали мастера от тяжелой работы. Как по команде, набрасывались на нее.
Однажды ночью, в перерыве между сменами, Юнганс остался в пробирной один. Горн гудел от бушевавшего в нем расплавленного серебристого свинца — «веркблея». Юнганс добавил туда пеплу и извести, включил воздуходувные меха. Вскоре на поверхности расплавленного металла образовалась и стала расти шапка густой ноздреватой пены. Через верхнее отверстие в горне Юнганс постепенно выпускал пену — окисленный свинец, или глет. Когда расплавленная масса села ниже отверстия, Юнганс принялся снимать пену черпаком.
Из огненного зева горна бил невыносимый жар. Бритое лицо Юнганса стало медным. В висках — частый звонкий перестук, словно невидимые легкие молоточки где-то рядом били по наковальне. Едкие свинцовые пары до отказа заполнили пробирню. Наконец, пены не стало. Юнганс приник к смотровому оконцу в горне. Огнедышащая поверхность расплавленного металла «бликовала» — струилась от нежных, красивых радуг. Юнганс включил дутье. Растаяли радуги. Затвердевший металл саксонец стал поливать горячей, затем холодной водой. Металл вскоре окончательно остыл. То было настоящее «бликовое» серебро — «бликзильбер», упругое и вязкое.
Усталость повалила Юнганса на рудную кучу. Тяжелый нездоровый сон моментально сомкнул веки.
В утреннюю смену, как и обычно, работные принялись будить мастера сначала несмело, потом настойчиво. От страшной и верной догадки отпрянули в сторону.
Пришел заводской лекарь, взглянул в посиневшее лицо Юнганса, определил свинцовое отравление.
Из горна извлекли серебряный слиток весом свыше двадцати семи фунтов.
Сидоров стоял с обнаженной головой около умершего, удивленно думал: «Чудной саксонец был. Через смерть добился своего. А ради чего пекся? Правда, жалованье от хозяина получал большое, но похоронить не на что: до последнего алтына все раздавал работным… Чудак!»
