Наконец, доктор Бэнкс покинула станцию. М.Р. вошел в офис. Там пахло нашатырем и вился сигаретный дым.
— Ну? — мрачно спросил Джейк.
Он был зелен, у него тряслись руки, и он безуспешно пытался сделать вид, что все в порядке.
— Ничего, — сказал Дюк, и на всякий случай удрал.
Когда спустя некоторое время он пошел посмотреть, чем занят компаньон, он увидел, что простой фанерный щит с рекламой вакцинации — теперь вылитая обложка с журнала“ Черная кошка”. Сбоку нем красовался отпечаток кровавой ладони с потеками. Внизу расположилось огромное, аляповатое черно-сине-фиолетовое Всевидящее Око.
— Ик! — ужаснулся М.Р. Маллоу.
— Если бы некоторые из нас, — произнес с высоты своего роста Д.Э. Саммерс, — оторвались на минуту от французских журналов, то заметили бы в газетах эмблему Той Самой Международной Гигиенической Выставки в Дрездене, на которой она была.
Он подумал.
— Впрочем, ты прав. Подпись надо приделать.
И он приделал подпись черной краской.
— Понял вас, но причем здесь выставка? — запинался Маллоу. — Это же распоряжение городских властей.
Д.Э. Саммерс пожал плечами.
— Не говорите мне, что на выставке не было про вакцинацию, — изрек он. — А нам нужно придать вес идее. Вес, размах, масштаб! Кем были бы мы без Форда? А?
Он хлопнул компаньона по спине.
— Сэр, мы не можем оперировать только девой в белом халате! Публике нужны авторитеты!
Тайная воина, о которой было известно всему Блинвиллю
Через неделю все окрестные детишки играли в Тайное Общество Одноглазого. Обществу противостояла банда Красной Руки. На стенах домов то и дело появлялись новые отпечатки рук, а на булыжной мостовой через каждые сто шагов встречались изображения глаза. Глаз и Рука, сделанные мелом, битым кирпичом, а кое-где даже и чернилами, преследовали граждан. Столбы, стены, тротуарная плитка и деревянный настил на железнодорожной станции — все было разрисовано.
Еще через несколько дней Маллоу заметил, как “Форд” доктора подъехал к станции, и, подумав, предпочел ретироваться.
— Я прошу вас это убрать, — сказала доктор без предисловий, решительным шагом подойдя к Д.Э. Саммерсу.
Д.Э. Саммерс спокойно курил, любуясь проплывающими облаками. Он повернулся в ее сторону.
— Что, не идут? — тоже коротко спросил он.
— Мистер Саммерс, вы что, не слышите меня?
— Вы мне не ответили. Так идут или не идут?
— Я совсем не настаивала ни на какой помощи, — тихо и яростно сказала доктор Бэнкс.
— И при всей вашей… при всех ваших качествах не считала вас человеком, способным на такой низкий поступок. Немедленно уберите эту мерзость и будем считать разговор оконченным.
— Ну, черт возьми, а вы не находите, что моя живопись придает этому царству снов хоть немного колорита? Чем я, в конце концов, хуже импрессионистов!
— Делайте, что хотите, только не вмешивайте в ваши авантюры окружающих. Мисс Дэрроу вы уже вмешали. Оставьте в покое меня.
— Не могу, дело серьезное.
— Именно. И я не позволю превращать его в цирк. Снимите плакат, вам говорят!
— Вот еще. Какой же настоящий художник упустит такой шанс начать карьеру!
— Прекратите. Снимите плакат.
— И не подумаю.
— Я сказала, снимите.
Д.Э. Саммерс начал вскипать.
— Я еще раз вам повторяю, несчастное дитя сухой науки! Посмотрите сюда.
Он в бешенстве тряхнул головой в сторону вывески.
— Перед вашим плакатом — художественное полотно кисти моего компаньона! Три на пять футов, фанера, масло! Оставим в стороне его художественные достоинства, хватит и того, что оно яркое. Понимаете? Рядом с нашей рекламой эти ваши буквы попросту никто не заметит!
— Я прошу вас это убрать!
— Слушайте, ну поставьте себя на место пациента! Хотя бы раз в жизни! Да кому вы нужны? Не будете же вы предлагать за вакцинацию денежное вознаграждение! Пока вы не испугаете их как следует, никому и в голову не придет даже сунуться в эту вашу богадельню!
— Прекратите валять дурака. Делайте, что вам сказано!
Саммерс оглядел ее с ног до головы, потом отвернулся, и, похоже, возвел очи небесам, как он это умеет. Потому что сразу же разразилась сцена, подобной которой, кажется, не видал Блинвилль со дня своего основания, когда французские иезуиты прибыли с миссией на землю индейцев потавотоми и гуронов.
— Не сметь! — голос доктора был подобен револьверному выстрелу. — Не сметь позволять себе этот тон, эти гримасы и это ваше кривлянье!
Улица мгновенно опустела. Представители Общества и члены банды, с воплями игравшие неподалеку, притихли и куда-то подевались. Несколько посетителей закусочной, приятно беседовавшие на террасе, исчезли внутри. Миссис Какери и миссис Хаксли, шедшие с почты, переглянулись, ускорили шаг и торопливо свернули в переулок, которым никогда не пользовались по причине его грязи. Даже вороны на проводах почтительно смолкли.
— Не сметь, — холодно и яростно повторила доктор.
“— Сухи ли у меня штаны? — размышлял М.Р. Маллоу, прячась за дверью: ему была дорога жизнь. — Сухи. Однако, ведь черта с два этот засранец уберет теперь плакат.” Кажется, доктор тоже это поняла. Потому что она испепелила Д.Э. взглядом и направилась к своей машине.
С этого дня они перестали разговаривать и не выносили никаких упоминаний друг о друге. Дипломатичный М.Р. сберег не только штаны, но и нервы: на рожон не лез. Но вот кто пострадал, так это мисс Дэрроу: она, понимаете ли, хотела, как лучше, вот и сказала доктору, что лично ей плакат очень нравится: такой страшный, что дрожь пробирает.
И хотя экономка “Мигли” тут же сделала прививку — для того и в амбулаторию заглядывала, отныне она стала для бывшей приятельницы всего лишь пациенткой.
К зиме 1911 года количество вакцинировавшихся жителей Блинвилля достигло примерно половины. Никто так никогда и не узнал, помог ли плакат кисти Д.Э. Саммерса в благом деле вакцинации, или, может быть, наоборот, именно из-за него и струсила вторая половина, но он продолжал висеть на своем месте, придавая колорита жизни горожан.
Часть вторая
Пациент доктора Бэнкс
Первое декабря тысяча девятьсот одиннадцатого года ознаменовалось тем, что к доктору Бэнкс прибежал десятилетний внук Фрейшнера. Без шапки, шарф замотан, как попало, пальто нараспашку.
— Мики? — доктор закрыла журнал. — Опять дедушкины эксперименты с патентованными средствами? Я надеюсь, не отравление?
Мальчик был толстый, бежать ему пришлось быстро. Прошло некоторое время прежде, чем он отдышался.
— Нет, — выговорил он. — То есть, да, дед как раз готовит уксусомед морского лука. Ну, я вам скажу, и воняет! Tinctura catechu! Бабушка даже к соседке… но только это потом. Там… ой, доктор, поедьте прямо сейчас к нам на станцию!
Доктор Бэнкс молча смотрела на него.
— Мистер Маллоу, — продолжал Мики, — умотал по делам, а тут, понимаете, этот примчался. Машину вбок ведет, я думал, он на борт принял, только он ведь, доктор Бэнкс, никогда так не надирается, да его еще и поди напои, он же здоровый какой!
— Глупости, — отрезала доктор.
— Нет, — Мики помотал головой, — я говорю, машину вбок ведет, там кусты и сейчас помятые, из машины еле вылез, качка — от борта до борта! Я хотел сказать, что же вы, шеф, набрались-то так, а у него такая качка, что… ну, я ему ведро принес. А он…
Доктор Бэнкс вздохнула.
— Ну, Мики, — сказала она, — ты же взрослый мальчик. Понимаешь, что скоро Рождество. Мистеру Саммерсу, вероятно, стало плохо от того, что чуть ранее было слишком хорошо.
— Да ну, нет же, доктор Бэнкс! Что я, слепой, что ли! Ему правда плохо!
— С его образом жизни подобное неизбежно. Я понимаю, что он тебе симпатичен, но…
— Да послушайте же меня! — Мики чуть не плакал. — Вылезает это он из машины, сам скрюченный, пальто грязное, как будто его по земле валяли. Я смотрю: а у него рот открыт и челюсть набекрень!
Дверь офиса компаньонов была брошена нараспашку.
— Ой, никого, — мальчик захлопнул дверь и тут же распахнул следующую. Тоже брошенную незапертой.
— Где мистер Халло, Мики? С ним, надеюсь, ничего не случилось?
— У дедушки, наверное. Обсуждают теорию Маркса. Вы эту дверь не трогайте. Это как раз его кладовка. Туда не то, что шеф, кошка не…
В подтверждение его слов на ноги доктору вывалился рулон ржавой проволочной сетки, которая немедленно развернулась, запачкав ей пальто и перевернув ящик с инструментами. Ящик, в свою очередь, задел другой ящик, тот — соседний, и на пол вывалилось невероятное количество хлама.
— Эх, tinctura catechu, я же говорил! — Мики отряхивал ее пальто брезентовой рукавицей.
