Любовь
Мир опять цветами оброс,у мира весенний вид.И вновь встает нерешенный вопрос –о женщинах и о любви.Мы любим парад, нарядную песню.Говорим красиво, выходя на митинг.На часто под этим покрытой плесенью,старенький-старенький бытик.Поет на собранье: «Вперед, товарищи…»А дома, забыв об арии сольной,орет на жену, что щи не в навареи что огурцы плоховато просолены.Живет с другой – киоск в ширину,бельем – шантанная дива.Но тонким чулком попрекает жену:– Компрометируешь пред коллективом. –То лезут к любой, была бы с ногами.Пять баб переменит в течение суток.У нас, мол, свобода, а не моногамия.Долой мещанство и предрассудок!С цветка на цветок молодым стрекозломпорхает, летает и мечется.Одно ему в мире кажется злом –это алиментщица.Он рад умереть,экономя треть,три года судиться рад:и я, мол, не я,и она не моя,и я вообще кастрат.А любят, так будь монашенкой верной –тиранит ревностью всякий пустяки мерит любовь на калибр револьверный,неверной в затылок пулю пустя.Четвертый – герой десятка сражений,а так, что любо-дорого,бежит в перепуге от туфли жениной,простой туфли Мосторга.А другой стрелу любви иначе метит,путает – ребенок этакий –уловленье любимой в романтические сетис повышеньем подчиненной по тарифной сетке.По женской линиитоже вам не райские скинии.Простенького паренькаподцепила барынька.Он работать, а ее не удержать никак –бегает за клешем каждого бульварника.Что ж, сиди и в плаче Нилом нилься.Ишь! – Жених!– Для кого ж я, милые, женился?Для себя – или для них? –У родителей и дети этакого сорта:– Что родители? И мы не хуже, мол! –Занимаются любовью в виде спорта,не успев вписаться в комсомол.И дальше, к деревне, быт без движеньица –живут, как и раньше, из года в год.Вот так же замуж выходят и женятся,как покупают рабочий скот.Если будет длиться так за годом годик,то, скажу вам прямо,не сумеет разобрать и брачный кодекс,где отец и дочь, который сын и мама.Я не за семью. В огне и дыме синемвыгори и этого старья кусок,где шипели матери-гусынии детей стерег отец-гусак!Нет. Но мы живем коммуной плотно,в общежитиях грязнеет кожа тел.Надо голос подымать за чистоплотностьотношений наших и любовных дел.Не отвиливай – мол, я не венчан.Нас не поп скрепляет тарабарящий.Надо обвязать и жизнь мужчин и женщинсловом, нас объединяющим: «Товарищи».
1926
Письмо Татьяне Яковлевой
В поцелуе рук ли, губ ли,в дрожи тела, близких мне,красный цвет моих республиктоже должен пламенеть.Я не люблю парижскую любовь:любую самочку шелками разукрасьте,потягиваясь, задремлю, сказав – тубо –собакам озверевшей страсти.Ты одна мне ростом вровень,стань же рядом с бровью брови,дай про этот важный вечеррассказать по-человечьи.Пять часов, и с этих порстих людей дремучий бор,вымер город заселенный,слышу лишь свисточный спорпоездов до Барселоны.В черном небе молний поступь,гром ругней в небесной драме, –не гроза, а это просторевность двигает горами.Глупых слов не верь сырью,не пугайся этой тряски, –я взнуздаю, я смирючувства отпрысков дворянских.Страсти корь сойдет коростой,но радость неиссыхаемая,буду долго, буду просторазговаривать стихами я.Ревность, жены, слезы… ну их! –вспухнут веки, впору Вию.Я не сам, а я ревнуюза Советскую Россию.Видел на плечах заплаты,их чахотка лижет вздохом.Что же, мы не виноваты –ста мильонам было плохо.Мы теперь к таким нежны –спортом выпрямишь не многих, –вы и нам в Москве нужны,не хватает длинноногих.Не тебе, в снега и в тифшедшей этими ногами,здесь на ласки выдать ихв ужины с нефтяниками.Ты не думай, щурясь простоиз-под выпрямленных дуг.Иди сюда, иди на перекрестокмоих больших и неуклюжих рук.Не хочешь? Оставайся и зимуй,и это оскорбление на общий счет нанижем.Я все равно тебя когда-нибудь возьму –одну или вдвоем с Парижем.
1928
Сергей Есенин
(21 сентября [3 октября] 1895, село Константиново, Рязанская губерния – 28 декабря 1925, Ленинград)
В 1921 году Есенин познакомился с американской балериной Айседорой Дункан, а уже в мае 1922 года Дункан и Есенин зарегистрировали брак и уехали из России. Но там Сергей из великого поэта стал просто мужем Дункан, отчего злился… Как-то Айседора отправилась на гастроли в Крым и ждала там Сергея. Но вместо него пришла телеграмма: «Я люблю другую, женат, счастлив. Есенин». Другой стала Галина Бениславская, которая и отправила эту телеграмму. Она оторвала Есенина от всех, помогала, чем могла, и все ждала, когда же он увидит в ней не только друга… Так и не дождалась. Сергей женился на Сонечке Толстой.
«Дорогая, сядем рядом…»
Дорогая, сядем рядом,Поглядим в глаза друг другу,Я хочу под кротким взглядомСлушать чувственную вьюгу.
Это золото осеннее,Эта прядь волос белесых –Все явилось, как спасеньеБеспокойного повесы.
Я давно мой край оставил,Где цветут луга и чащи.В городской и горькой славеЯ хотел прожить пропащим.
Я хотел, чтоб сердце глушеВспоминало сад и лето,Где под музыку лягушекЯ растил себя поэтом.
Там теперь такая ж осень…Клен и липы в окна комнат,Ветки лапами забросив,Ищут тех, которых помнят.
Их давно уж нет на свете.Месяц на простом погостеНа крестах лучами метит,Что и мы придем к ним в гости,
Что и мы, отжив тревоги,Перейдем под эти кущи.Все волнистые дорогиТолько радость льют живущим.
Дорогая, сядь же рядом,Поглядим в глаза друг другу.Я хочу под кротким взглядомСлушать чувственную вьюгу.
1923
Письмо к женщине
Вы помните,Вы все, конечно, помните,Как я стоял,Приблизившись к стене,Взволнованно ходили вы по комнатеИ что-то резкоеВ лицо бросали мне.
Вы говорили:Нам пора расстаться,Что вас измучилаМоя шальная жизнь,Что вам пора за дело приниматься,А мой удел –Катиться дальше, вниз.
Любимая!Меня вы не любили.Не знали вы, что в сонмище людскомЯ был как лошадь, загнанная в мыле,Пришпоренная смелым ездоком.Не знали вы,Что я в сплошном дыму,В развороченном бурей бытеС того и мучаюсь, что не пойму –Куда несет нас рок событий.
Лицом к лицуЛица не увидать.Большое видится на расстояньи.Когда кипит морская гладь –Корабль в плачевном состояньи.
Земля – корабль!Но кто-то вдругЗа новой жизнью, новой славойВ прямую гущу бурь и вьюгЕе направил величаво.
Ну кто ж из нас на палубе большойНе падал, не блевал и не ругался?Их мало, с опытной душой,Кто крепким в качке оставался.
Тогда и я,Под дикий шум,Но зрело знающий работу,Спустился в корабельный трюм,Чтоб не смотреть людскую рвоту.Тот трюм был –Русским кабаком.И я склонился над стаканом,Чтоб, не страдая ни о ком,Себя сгубитьВ угаре пьяном.
Любимая!Я мучил вас,У вас была тоскаВ глазах усталых:Что я пред вами напоказСебя растрачивал в скандалах.
Но вы не знали,Что в сплошном дыму,В развороченном бурей бытеС того и мучаюсь,Что не пойму,Куда несет нас рок событий…
* * *
Теперь года прошли.Я в возрасте ином.И чувствую и мыслю по-иному.И говорю за праздничным вином:Хвала и слава рулевому!Сегодня яВ ударе нежных чувств.Я вспомнил вашу грустную усталость.И вот теперьЯ сообщить вам мчусь,Каков я был,И что со мною сталось!
Любимая!Сказать приятно мне:Я избежал паденья с кручи.Теперь в Советской сторонеЯ самый яростный попутчик.
Я стал не тем,Кем был тогда.Не мучил бы я вас,Как это было раньше.За знамя вольностиИ светлого трудаГотов идти хоть до Ла-Манша.
Простите мне…Я знаю: вы не та –Живете выС серьезным, умным мужем;Что не нужна вам наша маета,И сам я вамНи капельки не нужен.Живите так,Как вас ведет звезда,Под кущей обновленной сени.С приветствием,Вас помнящий всегдаЗнакомый вашСергей Есенин.
1924
«Видно, так заведено навеки…»
