Великий князь и государь Иван Васильевич созвал в Москву братьев, чтоб сообща совет держать. Слишком дерзко отвечали новгородцы послам московским и хоть знали, что молодой великий князь Иван самим государем послан, однако гордыни не уняли.
Не в думной сошлись братья, в большой горнице собрались. А перед тем как за стол сесть, сходили в келью к матери, старой вдовствующей княгине.
Встали братья перед ней. Перекрестила она их, спросила строго:
- Сказывай, великий князь Иван, о чём совет с братьями держать будешь? Почто и молодого великого князя Ивана призвал?
Подался вперёд Иван Васильевич, государь московский, ответил:
- Великая княгиня, обиды Новгорода пора рассудить.
- Отец ваш, Василий, обиды Новгороду не прощал и, ежели б не смерть, сломил бы гордыню новгородцев. Вот и вы о том помыслите…
За столом в большой горнице расселись по старшинству. По левую руку молодой великий князь, по правую - Юрий, князь Дмитровский, Можайский, Серпуховский. За ним Андрей Угличский, Борис Волоцкий, а уж последний - Андрей Меньшой, тихий, безропотный. Позвал государь на совет и митрополита Филиппа, архиепископа Макария, священника Успенского собора, а также архимандрита Чудовского монастыря отца Николая и священника церкви на Арбате отца Виктора.
Повёл Иван Васильевич очами по горнице, на каждого брата изучающее поглядел. Затихли они и, кажется, готовы были спросить брата старшего, аль за ними какие грехи водятся? Но промолчали.
А великий князь головой покачал:
- Ведь вот же никак князья удельные не уразумеют, что только в единстве сила. Каждый норовит под себя грести. Вот и шурин наш, тверской князь Михаил, на двух стульях сидит. Не ведаю, отчего он начал к Литве клониться? Ну да об этом не будем сегодня речь вести. Я Новгородом обеспокоен… Два лета назад стало мне известно, что приходили в Новгород послы литовские, речь вели признать Казимира. Да случилась беда: ураган на город налетел и крест на Святой Софии едва не сбросил.
Митрополит перекрестился:
- То знак Божий!
- Но новгородцам не в урок, и сызнова они склоняются к Литве…
Князь Иван прищурился, а Филипп посохом пристукнул:
- Управу на них, силой склонить!
- Нет, владыка, попытался я новь послать грамоту новгородцам и послал с дьяком сына Ивана, молодого великого князя. Писал я в грамоте, чтоб не отступали новгородцы от православия и не вынашивали в сердцах своих лихую мысль, не приставали к латинству, а били челом государю московскому!.. Не плачусь я вам, отцы духовные, братья мои, не хотят новгородцы с нами сообща жить, им к Литве сподручней. Не успели послы наши, молодой великий князь Иван с дьяком Топорковым, в Москву воротиться, как прознал я, что Новгород на Совете господ порешил нарядить к Казимиру послов, людей именитых.
И смолк: ждал, что скажут братья. Андрей Угличский фыркнул:
- Сломать хребет Новгороду, собирай полки, государь!
Князья-братья в один голос заговорили:
- Наши дружины в стороне не останутся! А митрополит Филипп пробасил:
- Тебе, государь, Господь власть вручил, тебе и решать.
Глава 7
Явились в Великий Новгород торговые гости из Ганзейского союза. Не морем плыли из Любека, сушей через Краков и Вильно пробирались. Неделю по торгу ходили, скупали воск и пеньку, лён. Скупостью торговых гостей Новгород не удивишь, но эти такой счёт деньгам вели, что новгородцы только ахали.
Были гости под стать друг другу: маленькие, пухленькие, в коротких кожаных штанишках до колен, куртках с широкими поясами, а на ногах чулки шерстяные крупной вязки и кожаные тяжёлые башмаки.
Бродили гости по торгу, по-русски изъяснялись с трудом, вели себя шумно. Новгородцы посмеивались:
- Что с них взять, одним словом - латиняне, Эвон как от храмов православных рыла воротят.
А как-то - дело было к вечеру - подошли гости торговые к хоромам Посадницы, постучали воротным кольцом. Выглянул мужик, вскоре появился дворецкий и повёл гостей в палаты.
Марфа торговых людей ожидала, в трапезную провела, потчевать принялась. За столом сидели втроём. Девка, румяная, крепкощёкая, волосы платочком ярким повязаны, то и дело от стола в поварню металась. И хоть была Марфа Исааковна прижимиста, стол от еды ломился. Купцы всё больше на колбасу свиную со специями наваливались да на жареные свиные ножки. Бритые щёки у гостей лоснятся, губы рушниками утирают, приговаривают что-то по-немецки. Видать, считают, что хозяйке от этого приятней.
- Гут, зер гут, фрау Марфа…
Запили купцы еду пивом хмельным, совсем повеселели. Сидевший рядом с Марфой гость даже руку к хозяйке протянул, так и норовил к телесам её прикоснуться, но Посадница отшатнулась:
- Не озоруй, немчин, сказывайте, с чем пожаловали?
Второй торговый гость извлёк из высокого обшлага лист пергамента, протянул его Марфе:
- Король и великий князь Казимир шлёт тебе, боярыня, и люду новгородскому грамоту.
- Передайте, гости дорогие, письмо посаднику, мы на Совете господ его зачитаем и ответ дадим. Я же и люди именитые тянемся под волю великого князя литовского.
Встала, поманила появившегося в дверях ключника:
- Проводи гостей, Захар.
Марфа оказалась единственной женщиной на Совете господ в архиепископском дворце. Никто не звал Марфу Исааковну, но, прознав, что к восприемнику Ионы архиепископу Феофилу сходятся старшины от всех пяти городских концов и именитые бояре, Посадница явилась в Грановитую палату, уселась на скамью рядом с Иваном Лукиничем, тем самым дав понять, что её голос будет решающим на совете.
Пришёл владыка, долго умащивался в высоком архиепископском кресле. Наконец, опираясь на посох, уселся. Был новый владыка невысокого роста, белый от седины, в поношенном стихаре, а голову с остатками редких волос, напоминавших гагачий пух, прикрывал монашеский куколь. Поверх стихаря, чуть ниже аккуратной седой бородки, выглядывала византийская панагия [18] .
Не терпящим возражений голосом Борецкая начала:
- Почто молчите, господа старейшие, аль воды в рот набрали? А может, намерены сверчками запечными отсидеться? Так время не то. И на владыку не глядите, Феофил в Новгороде без году неделя. Так молвите, как городу жить, быть ли ему вольным, как нашими отцами завещано, либо захудалой вотчиной князей московских?
- Как вотчиной? - взорвался староста конца Завгородья Захарьин. - Ты, матушка, говори, да не заговаривайся!
- Бона куда клонишь - вотчина! - набычился Василий Селезнёв и головой повертел. - Москва хоть и сильна, но с каких времён Новгород вотчиной московской был?
Тут Иван Лукинич грамотой московского князя потряс:
- Марфа Исааковна не от себя сказывает, она слова великого князя Ивана Васильевича передаёт. Это он поминает, что предки его, Ярославичи, княжили в Великом Новгороде.
- Так то мы их призывали, чтоб город боронили от шведов и рыцарей, - подал голос Яков Коробьин, староста конца Неревского. - А опосля не мы ль прогнали их? А то не помнит Иван, сын Василия, как Новгород сажал на киевский стол Владимира Святославича и Ярослава?
Приложив ладошку к старческому уху, Феофил прислушивался, о чём именитые переговаривались. Боярин Онопко пророкотал:
- Московское княжество хоть и растёт, как тесто на опаре, однако московский князь на угольях сидит, а петушится, аки птица павлин. Эвон, его Казань саблей щупает, а Литва на щит берет!
- Вот-вот, - согласился Иван Лукинич. - Новгород поглядит, кто старше, Москва аль мы. Когда Московский Кремль ещё деревом огораживался, Новгород уже каменным ожерельем украшался, башни сторожевые выставлял.
И умолк, довольный собой.
Молчавший до того архиепископ Феофил заговорил тихо, но властно:
- Москва православию верна, а не потянет ли Казимир новгородцев к латинству?
Василий Селезнёв, явившийся на Совет господ от Людина конца, вскочил:
- Мы в вере нашей неотступны, и никто не посмеет склонить нас к латинству!
В палату архиепископского дворца тихо вошёл Дмитрий Борецкий. Расслышав слова Селезнёва, добавил:
- Коли вы, господа старейшины, под руку Литвы тянете, то надобно оговорить на вече, чтоб веру нашу православную не рушить и к латинству нас не принуждать. О том в договоре записать. А великий князь Казимир Новгороду вольности сохранит. Должно поклониться ему.
Иван Лукинич снова голос возвысил:
- Господа старейшие, как я уразумел, вы к посольству в Литву клоните.
Пригладил бороду, на архиепископа глаза перевёл.
- После веча, что вече порешит! - заорал Захарьин.
Вздрогнула Борецкая, к Селезнёву всем телом подалась:
