– Да, – пробормотала она.
– Послушай, Пейт, будет непросто: я хочу, чтобы ты знала, – но всегда буду помогать тебе, чем только смогу, понимаешь?
– Честно, Ниш, я очень ценю твою помощь. Но вся эта ситуация… раздута. Смешно: делают из мухи слона.
Ниша так долго молчала, что Пейтон заподозрила перебои со связью.
– Позвоню, когда что-то выясню, – тихо сказала наконец подруга и попрощалась.
Пейтон в недоумении посмотрела на телефон. Руки дрожали. Она никогда еще не слышала в голосе Ниши такой тревоги. Никогда. Конечно, подруга не знает всех подробностей, а когда узнает, то поймет, что этому придают слишком большое значение.
Пейтон прошла по коридору и постучала в комнату дочери. Макс не ответила.
– Это я, солнышко. Можно войти?
– Нет!
Пейтон толкнула дверь:
– Макс, я только что говорила с Нишей. Она порекомендовала лучшего адвоката в Нью-Йорке, свою однокашницу из Йеля, ее зовут Клэр.
Дочь, сидевшая на кровати поверх покрывала, уставившись в ноутбук, с огромными наушниками на голове, не произнесла ни слова.
– Ты слышишь? – спросила Пейтон. – Макс! Макс! Сними, пожалуйста, наушники!
Девочка раздраженно стянула наушники и швырнула на кровать.
– Что тебе нужно?
– Я говорила, что Ниша…
– Да, слышала. Ниша и ее подруга адвокат. Что-нибудь еще?
– Она напомнила, что мы все должны держать рот на замке: я уверена, что ты и сама это понимаешь. Надеюсь, папа вернется в ближайшие часы, мы сядем и все спокойно обсудим.
Пейтон хотела прикоснуться к дочери, но та отстранилась. По тому, как Макс сжала губы и стиснула зубы, она поняла, что девочка с трудом сдерживает слезы.
– Что обсудим? Как родной отец разрушил мою жизнь? Спасибо, не хочется. Обойдусь как-нибудь.
Дочь вновь надела наушники. Пейтон впервые в жизни потеряла дар речи, хотя знала, что многое должна сказать. В голове все смешалось, и она просто закрыла дверь.
Загудел телефон. Эсэмэска от Скай: «Что там у вас?».
«Наняла адвоката. Надеюсь, Айзек скоро будет дома».
Пейтон нажала «отправить» и тут же задумалась: а вдруг кто-то читает ее сообщения? Ниша ведь предупреждала: ни с кем не общаться. Она прошла в общую комнату, прилегающую к кухне: небольшую и уютную, в светлых тонах, с обоями под кожу. В таком стиле, элегантно и без излишеств, была отделана вся квартира в современном доме со швейцаром: три спальни, три ванных. Пейтон ценила удобство и стиль. Они переехали сюда всего год назад, когда Пейтон стала утренней ведущей и получила солидную прибавку к зарплате. Ей здесь очень нравилось.
Она знала, что нельзя, и все же включила телевизор, настроенный на Эй-эн-эн. На экране появилось лицо Рене, и Пейтон затошнило, когда она поняла, что коллега и подруга рассказывает об Айзеке, но даже не сочла нужным ей написать.
– Как известно, окружная прокуратура выдвинула обвинения против Айзека Маркуса, супруга нашей ведущей Пейтон Маркус. Маркус, который занимается инвестициями в недвижимость, обвиняется в преступном сговоре и почтовом мошенничестве. Предполагают, что он заплатил некоему посреднику, чтобы обеспечить своей дочери место в университете Принстона, где учился сам.
Пейтон вздохнула: ею овладели отчаяние и бессилие – и схватила телефон. «Вот как? Ты даже не соизволила мне позвонить?» – написала она и пожалела о том, что сделала, едва отправив сообщение.
Разумеется, ответа не будет. Рене разве что передаст ее слова Дину, который ведет программу с пяти вечера. Подумать только: ни одна из ТВ-мам не позвонила и не написала, хотя обычно они связывались в любое время, практически каждый день. Они познакомились, еще будучи молодыми журналистками: по двадцать с хвостиком, – стали верными подругами и соратницами, несмотря на сверхконкурентную и беспощадную профессию. Из ТВ-девчонок со временем превратились в ТВ-мамочек, а пятнадцать лет спустя в индустрии остались только Пейтон и Рене. И все же это были старые подруги по работе: те, кто всегда прикроет спину. Они тайком проносили в больницу суши и шампанское, когда Пейтон родила Макс, придумывали, как бороться с сексуальными домогательствами, организовывали свидания и ужины, если ты осталась одна, впала в депрессию, пережила развод или просто загрустила в день рождения. А теперь ее мир рушится, и никто не сказал ни слова поддержки!
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Пейтон вновь проверила телефон. Три сообщения от мамы, два от Скай, голосовое – от Кеннета. Адвокат и Айзек молчат.
Она стала мерить шагами квартиру, начав с прихожей, прошла по коридору мимо комнаты Макс. Дальше располагались комната, служившая им с Айзеком кабинетом, гостевая комната с раскладным диваном и, наконец, просторная хозяйская спальня с видом на Центральный парк. Кухня и гостиная представляли собой единое пространство. Несмотря на простоту планировки, квартира идеально подходила для их небольшой семьи. Заглянув в кабинет, Пейтон увидела фотографию в рамке, которую лишь недавно поставила на свой стол: они с Айзеком на праздничной вечеринке Эй-эн-эн, счастливые и красивые, в вечерних туалетах. Шевелюра Айзека в его сорок два года ничуть не поредела и оставалась такой же темной, как в день их знакомства. Иногда он поднимал волосы и показывал, что якобы начинает лысеть, а Пейтон закатывала глаза и заявляла, что он теряет зрение, а не волосы. «И вообще иди к черту!» – говорила она мысленно, считая несправедливым, что муж становится с каждым годом интереснее. Обозначившиеся у рта морщины придавали ему счастливый вид, а толика соли с перцем в двухдневной щетине, которую он обычно носил, добавляла мужественности. Ярко-голубые глаза ничуть не выцвели и не потускнели. Глядя на фото, она испытала новый приступ паники. Как это могло случиться?
Пейтон подскочила от неожиданности, услышав звук открывшейся входной двери. Что за черт? Макс нарушила запрет и вышла? Не может быть. Швейцар не пустил бы никого наверх без ее разрешения, если только… Айзек? После разговора с Нишей не прошло и часа, его не могли отпустить так быстро. Он бы позвонил.
– Айзек, ты?
Она торопливо натянула хлопчатобумажный джемпер – голубой, его любимый, и вышла в коридор. Муж сбросил туфли и молча поднял голову. Несмотря на восемнадцать лет совместной жизни, у Пейтон учащалось дыхание от одной его улыбки. Только сейчас он не улыбался.
– О, слава богу! – поспешила она к мужу с объятиями и убрала с его лица непокорную прядь, поднявшись на цыпочки, но поцеловать не удалось: он отстранился и холодно спросил, избегая ее взгляда:
– Где Макс?
– У себя в комнате. Я сказала, что сегодня за ужином мы все обсудим.
Пейтон говорила наигранно бодро, как с дочкой в раннем детстве, а затем – когда у той начался подростковый период.
Айзек молча прошел к комнате Макс.
– Макензи?
Он постучал три раза и еще три.
– Открой, пожалуйста.
Даже не услышав ответа, Пейтон прекрасно понимала: Макс ни за что не откроет отцу, который якобы ее предал.
Айзек вернулся.
– Как ты могла? – спросил он дрожащим от гнева голосом. – После нашего разговора! После того, как я просил тебя не вмешиваться. Ты пообещала, что не станешь! Что ты натворила?
Пейтон подошла и осторожно взяла его за руку, но он отдернул ее.
– Давай сядем. Я налью вина, и мы…
– Ты следила за этой гребаной историей, Пейтон. Двух лет не прошло! Ты только об этом и говорила, тебе не терпелось всем об этом рассказать. Ты видела, что сделали эти идиоты: как они нарушили закон, как их посадили в тюрьму. И после всего этого ты идешь и делаешь то же самое?
Пейтон налила два бокала Пино Гриджио и посмотрела на мужа.
– Те родители нарушили закон намеренно и сознательно. Они платили людям, которые сдавали тесты за их детей. Они фотографировали детей, которых якобы взяли в команды по тем видам спорта, которыми они никогда не занимались. Это неслыханная глупость. А мы с тобой говорили совсем о другом.
– По-твоему, выписать чек за помощь в поступлении не является нарушением закона?
