– Я, собственно, вчера за этим и шел, – признался Павлов. – К директору. Но не успел. И…
– Ну, топай послезавтра, – перебил Шаронов. – Да не впадай в отчаяние. Думаешь, один ты такой невезучий? У меня знаешь сколько аналогичных пролетов было?
– На моей памяти штуки три… – Павлову очень хотелось объяснить, насколько все переменилось за последние сутки, но его уже не слушали.
– Не поверишь – восемь! – гордо сообщил Шаронов. – Я слил восемь больших проектов. Один другого интереснее. Из-за некоторых до сих пор ночами просыпаюсь. Вскакиваю, бегу к компьютеру. И смотрю, и пересчитываю до утра. И ничего не понимаю. Такое впечатление… Ты никому, понял? Я закономерность учуял. Чем изящнее решение, тем меньше шансов, что оно на натуре заработает. Будто природа сопротивляется. Вот почему у меня, например, «Рубанок» такой красавец вышел? Да он психопат! Когда выходит на режим, у него срывает механизм торможения. Зверь конкретно идет вразнос. Его даже кодом блокировки не всегда остановишь. Висишь на заборе и щелкаешь как дурак. А он бегает и рубает, сука. Пока от усталости не свалится. Думаешь, я такого результата хотел?! Но я посмотрел и решил: природа нас перехитрила, а мы ее – проигнорируем! Раньше на охрану участка нужно было пять рыл с автоматами? Теперь довольно одной сумасшедшей псины. И в чем проблема? Стоит псина ерунду, жрет чуть ли не помои. Смотрится внушительно, живет долго. А главное, пока враг на объект не полез, собачка – умная, пушистая и ласковая.
– Только страшная до усеру, – ввернул Павлов.
– Так и было задумано. Это собака для волевого и сильного хозяина. Способная перехватить и убить волевого и сильного врага. Что ты хочешь, она без брони держит пять-шесть пуль из пистолета. А уж в броне…
– Хочешь правду и ничего кроме правды? «Рубанок» твой ненаглядный – просто сухопутная акула, извини, пожалуйста. Рыба волосатая. Скажи честно – зачем ты ее спроектировал? И чего ты с ней так носишься до сих пор?
– Тебе рыжики зачем понадобились? – вопросом ответил на вопрос Шаронов. – Геморроя не хватало на толстую задницу?
– Хотел выпендриться, – признался Павлов. – Сделать, как никто на свете.
– А я что, хуже тебя? Думаешь, ты один такой… пижон? Я тоже. Сделал. Как никто. Эксперты из министерства натурально задрожали, когда им модель вывели. Бондарчук сказал, «обкатка танками», которую он солдатом проходил, – фигня и детский сад по сравнению. Ощущения, сказал, будто стакан адреналину тяпнул. Вот как можем! Если хочем.
– Ну, и что же мне теперь?.. – спросил уныло Павлов.
– Больше не выпендриваться, – посоветовал Шаронов. – Слушай, не убивайся так. Подумаешь, слил проект. Со всеми бывает. Я же говорю – восемь раз у меня! Худший показатель в отрасли! Рекорд! И ничего, работаю, на членкора нацелился!
– Я просто очень хотел, чтобы получилось… – Павлов оглянулся на Бориса. – Ну скажи – красиво!
– Вот только лапы задние ампутировать…
– …А какой уют такой котяра должен создавать в доме!
– Если мебель цела останется…
– …А дети, они же просто в восторге будут!
– Когда от нервной икоты отойдут…
– Да пошел ты! Далеко и надолго! – то ли прорычал, то ли прохрипел, наливаясь кровью, Павлов. – К тискам, капканам и рубанкам! К пассатижам своим!
– Пошутить уже нельзя, – миролюбиво сказал Шаронов и действительно – пошел.
– И сам ты пуфик с лапками! – крикнул Павлов ему вслед. – Шариков! Полиграф Полиграфыч!
– Абырвалг! – отозвался через плечо Шаронов.
Дежурный, видимо, перетрусив, вооружился шваброй, залез в клетку к «единичке» и теперь делал вид, будто там прибирает. Шаронов, проходя мимо, издал негромкий противный вой, от которого мелко затряслись оба – и дежурный, и кот.
– Нет, вы только поглядите, и это – без пяти минут член-корреспондент! – возмутился Павлов. – Иметь его конем!
За решеткой бухнуло – с наслаждением повалился на пол изначально эмоционально выхолощенный, а теперь еще и нервно истощенный рыжик Борис.
* * *
Утро выдалось неожиданно холодным, и Павлов отметил про себя – хорошо, если к обеду не очень разогреет. Как любые крупные животные, полосатики умели беречь энергию, что делало их, на взгляд дилетанта, слегка заторможенными. Прохлада заставит «Клинки» шевелиться, а значит, выглядеть моторнее, активнее. Лишний плюс.
– Чудесный домик, – сказал Бондарчук, оглядываясь из отъезжающей машины на павловский коттедж. – Ты уже выкупил его?
– В том году. Участок маленький.
– Зато поселок что надо. Тишь да гладь, кругом свои.
– Угу, только дочка сбежала в Москву из этой тиши.
– Вернется, – обнадежил генерал.
– Когда помру, – уверенно сказал Павлов.
– Внуков на лето будет привозить. Что я, не знаю? Сам дед.
– Она их возит на море. А мне раз в полгода дает посмотреть. Говорит, не умею правильно обращаться.
– Да что же ты с ними вытворяешь, дорогуша?
– Играю… Разговариваю. Объясняю, как устроен мир, учу вести себя хорошо. В общем, воспитываю. Что еще можно делать с детьми?
– Сразу убивать! Детей нужно сразу убивать, ибо что еще с ними можно делать?
Павлов недоверчиво покосился на генерала.
– Это цитата, – объяснил Бондарчук. – Господи, до чего же вы, ученые, дремучие! Не в первый раз замечаю.
– Зато генералы пошли очень культурные! – надулся Павлов. Он пытался вспомнить, кого ему процитировали, и никак не мог. – Готов поспорить, ты читал художественную литературу, когда был юным лейтенантом, чистым и наивным. Что отложилось в памяти, тем и размахиваешь до сих пор.
– У лейтенантов нет времени на книжки. Я начал всерьез читать капитаном. Если честно, от безделья. В Гвинее-Бисау случались очень скучные дни. Ну, и… Правда, выбор был специфический. Когда ты взрослый и прагматичный рашен милитэри спешиэлист, а на улице плюс сорок, а под ногами ядовитые змеи, а в желудке пол-литра джина для отпугивания малярии… Короче, нелегко в таких обстоятельствах умиляться каким-то розовым соплям. Хотелось суровой мужской прозы с легким налетом романтизма. Джек Лондон, помню, хорошо вписывался. Особенно северный цикл. По контрасту, наверное!
– Так это из Лондона – про убивать детей? Вот не подумал бы…
– Нет, – покачал головой Бондарчук. – Это, конечно же, не Лондон. Это такой Даниил Ювачев. Расслабься, дорогуша, ты не знаешь.
– Куда уж нам! – фыркнул Павлов. – Простым русским биотехам…
– А-а, по-твоему, мне в таких материях тоже нельзя разбираться? – усмехнулся Бондарчук. – Не положено? Что за штампы у тебя в голове! Совершенно дикарские представления о генералитете. А я, между прочим, и на фортепьянах могу. Ну, чуточку. Не очень громко. Слушай, Павлов, дорогуша, меня тут осенило, ты пашешь на оборонку лет двадцать, а?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
