— Хоть день, да мой? На год смерть от себя отведешь, а дальше что? — спросил Петренко.
— Усатый болен. Того гляди, в могилу сковырнется. Берия придет, во всем разберется, Абакумова первым к стенке поставит. Зарвался герой СМЕРШа, возомнил себя всесильным. Молокосос безграмотный. У Лаврентия Палыча времени на него не хватает. Бомбы, самолеты, ракеты… Не тем он занят. Пора порядок наводить.
— Не гони лошадей, Вася. Держи голову в холоде, а чувства спрячь под стельки сапог и ремни до поры до времени. Есть у меня одна новостишка для тебя. Страшно засекреченная. Только не спрашивай, как она просочилась ко мне. Я ведь, брат, не только железные дороги строить научился, а имею своих людей на Лубянке, и они мне преданы. Секретик этот Берии известен. В 45-м он тебя на вшивость проверял, и ты оправдал его доверие, но, не дай бог, об этой тайне Абакумову станет известно.
— О чем ты, Иван Григорьевич?
— Слушай меня, Вася. Жена твоя и дочь живы. Белограй вздрогнул. Мурашки пробежали по коже.
— Окстись, Иван Григорьевич. Погоди, я сяду.
Он подошел к кожаному дивану и осторожно присел на край, будто боялся помять его.
— Говори, Иван Григорьевич.
— История простая. То ли Полина вовремя подсуетилась, то ли обстоятельства так сложились, я не знаю. Это только она может рассказать. В июне, когда арестовали твоего отца, Полины и твоей дочери в Москве не было. А через три дня она с Аленкой вылетела из Ленинграда в Дрезден с группой искусствоведов и реставраторов. В подвалах и эсесовских катакомбах нашли более тысячи шедевров мировой живописи. Она поехала туда как специалист. Группа вылетала в срочном порядке по распоряжению самого Сталина. НКВД даже со списком делегации не ознакомились. Так Полина просочилась в Германию. Об аресте свекра она наверняка знала. Через три дня Полина и четырехлетняя дочь исчезли. Есть данные, что она перебралась в американскую зону вместе с ребенком и была переправлена в Соединенные Штаты. Там живет и по сей день. А вместо Полины была арестована ваша соседка и оформлена как твоя жена. Концов ее в лагерях я не нашел. Пустили в расход, чтобы следы затерялись.
— Я всюду Полину искал. Все архивы перерыл. Пусто.
— Все правильно, Вася. На то и был расчет.
— Ты меня убил, Иван Григорьевич.
— Воскресил, генерал. Мотал бы ты к жене и дочери, пока удавка не стянулась на твоей шее.
— Кому я там нужен? По их понятиям, я военный преступник, душегуб.
— Брось, Вася. Высшие эсесовские чины у них в консультантах ходят и тихо себе живут на виллах у голубых озер. Американцы ценят умных, знающих специалистов. А с твоим опытом ты государством править можешь. Ты еще молодой, хватит тебе в пастухах ходить. Ты же, Вася, на английском, как на русском, разговариваешь. Может, я ахинею несу, но у тебя только один правильный путь остался. Скажи, что нет? Аляска — вон она, под носом. В хорошую погоду Берингов пролив на катере пройти можно.
— Ладно, Иван Григорьевич, не береди душу, дай продохнуть. Голова крутом идет.
— Помни, Вася, из нас двоих тебе должно повезти, а я, дряхлый пес, свое отвоевал, мне свою шею не жалко, пущай рубят. А теперь ступай. Душно что-то.
— Я врача вызову.
— Врач ли, палач — исход один.
Ночью генерала Петренко переправили в больницу с диагнозом инфаркт, а через две недели самолетом — в хабаровский окружной военный госпиталь. Больше Белограй начальника Дальстроя не видел.
7.
Домой полковник Челданов вернулся ночью. Лиза не спала и тут же приготовила ему горячую ванну и настой, поддерживающий силы. Она ничего не спрашивала, по виду шинели было ясно, где муженек побывал. Да и молчать он долго не будет, сам все расскажет. Если Белограй изливал свою душу медведю, умеющему держать язык за зубами, и философствовать перед япошкой, то у Челданова для подобных вулканических излияний была Елизавета Степановна Мазарук, любимая женщина невероятной красоты, аналитического склада ума, обладающая исключительной проницательностью. Берег он свою Лизоньку как зеницу ока. Не зря Чел-данова называли двужильным, только никто не подозревал, что второй жилой полковника была его жена.
Лиза попала на Колыму еще в 30-е совсем молоденькой девушкой по призыву комсомольских вожаков. Освоение севера — романтика. Бросила четвертый курс историко-архивного института и вперед. Многие дурехи тогда клюнули на призывы партии и комсомола.
Женщин на Колыме катастрофически не хватало. Освободившиеся из заключения, а их был небольшой процент, получали паспорт со штампом, где красовалась тридцать девятая режимная статья, не позволяющая уехать на «материк». Шли бабоньки на стройки Магадана, выходили замуж и уже не мечтали вернуться домой к бывшим семьям. И все же число женщин по отношению к мужчинам составляло один к семи.
А тут вдруг такой праздник — на Колыму обрушился десант здоровых, веселых, энергичных девушек. Это тебе не бывшие воровки на доверии и формазонщицы, не жены врагов народа, а вольные птицы с незапятнанной биографией, комсомолки. Их мгновенно расхватывали. Лучшие из лучших доставались начальству. Так своей боевой подругой обзавелся начальник Дальстроя Никишов, а одна из самых красивых и фартовых «хетагуровок» досталась Челданову. Хетагуровками называли участниц первого комсомольского призыва, откликнувшихся на пламенный призыв командирской жены, дальневосточницы Хетагуровой.
Разочарование пришло быстро, только мосты уже были сожжены. Жалела ли о своем марш-броске на север Лиза, никто не знал, но жизнь Челданова резко изменилась. Мужик стал из кожи вон лезть, чтобы выбиться в большие начальники. Пообещал жене сделать ее генеральшей. До генерала не дорос, но жену в генерала превратил, она стала истинной хозяйкой лагерей. Ее боялись больше, чем мужа. Насмотрелась в свое время фильмов в столице и подражала комиссаршам из «Любови Яровой» и «Оптимистической трагедии»: ходила во всем кожаном, с наганом на боку. Случалось, что и стреляла, но только в блатарей и сук, которых ненавидела. Белограй знал о «подвигах» Лизы, но не придавал им особого значения. К зекам Лиза не подходила ближе пяти метров и не била собственноручно только по одной причине: панически боялась вшей. Ее шикарная толстая русая коса, краса и гордость очерствевшей комсомолочки, доставала до копчика. Ездила Лиза только верхом на лошади. Кто-то ей сказал, будто вши конского пота не переносят и на животных не прыгают. Так оно или нет, но вшей она не подхватила.
В доме женщина преображалась, становилась хозяйственной, внимательная, любящей и послушной женой. Любила ли она мужа? Сама не знала. Харитон у нее был первый и единственный мужчина. А то, что он старше ее на двенадцать лет и на полголовы ниже ростом, разве в этом счастье. По колымским меркам они жили шикарно. Все в дом. «Придурки», работающие в бане транзитной тюрьмы, вещи нового пополнения обыскивали и прощупывали. Деньги — себе, лучшее — хозяину. Несколько суток требовалось для вытряски вещмешков и карманов, распарывания подкладок под присмотром личной охраны Челданова. Проверенное барахло кидалось в костер, добыча складывалась в мешки. Добычей и письма с фотографиями считались, Лиза по ним личные дела заводила. После формирования этапа и распределения по лагерям к дому полковника подгоняли пару грузовиков с добром, неделями его разбирать приходилось. И если честно, то Белограй ценил не столько уникальную память Челданова, сколько архив, скрупулезно собираемый его женой. Эта она выделяла из этапа самых интересных, по ее мнению, людей и давала рекомендации мужу, на какие работы кого посылать, кого беречь, кого уничтожать. Подлежащие ликвидации отправлялись на закрытый рудник по добыче уранита. Человек работал там двадцать дней, потом у него выпадали волосы, зубы, отделялось мясо от костей, кровь шла носом и из ушей, и его сбрасывали в глубокий колодец. Колодцы заполнялись быстро и их заваливали камнями. Руда считалась бесценной, но Белограй больше не мог так расточительно использовать живую силу и на свой страх и риск закрыл рудник. Какое-то время туда еще посылали безнадежно больных, но тягать тачки с рудой дохлики были не в силах.
