Всеволод (медленно). Нет, это не то, Иваныч. Но помнишь, ты сказал тогда, что жизнь прекрасна? Она не прекрасна, но… В эти две ночи, когда я ходил по двору или по саду, в темноте, или был около отца, я очень страдал, что ли, но… Нет, потом.
Поднимает голову и широко и медленно оглядывается. Улыбается слегка.
Вон Васькина западня. Открыта. Должно быть, ничего не попалось. Так иди, Иваныч. Нет, погоди. Вот еще что, потом не знаю, как скажу. Я относительно Зои.
Нечаев. Оставь, Сева, не надо! Какая теперь… Зоя!
Всеволод. Зоя по-гречески значит – живая, живущая, я сейчас только сообразил.
Нечаев (бормочет). Не знаю, может быть… Не надо, Сева, мне больно.
Всеволод. Не будь таким ребенком, Корней. Зачем скрывать? И смущаться не надо. И раз мы решили остаться, то вот я хотел тебе сказать: Зоя осенью едет в Москву. Переведись и ты, и…
Нечаев (слегка бьет себя в грудь). Но мой Бог, мой Бог мне этого не позволит. Не надо, Всеволод!
Всеволод. Нет, надо, Иваныч.
Нечаев. И как же ты… и как же я… Чушь, опять все то же мое скотство. У тебя скончался отец, ты и так ограблен, ты и так лишен… а тут еще я стану отнимать! И я только потому слушаю тебя, что ты в таком сейчас состоянии, но – не надо, Сева! Если бы еще ты совсем ее не любил…
Всеволод. Я ее не люблю, а она тебя любит, мне так показалось, давно уже. Ну, не надо больше, только знай. Дай руку.
Нечаев (крепко и долго жмет руку). Сева, я верю тебе, что ты это делаешь не из презрения ко мне, но мой Бог, мой Бог! Но вы все, вы все зовете меня на мерзость, и я, кажется, действительно подлец. – Ну, ну, не обращай внимания, я пойду. – А ты приляг, голубчик, миленький ты мой, Севочка, друг ты мой, красота ты моя! Дай же я тебя поцелую.
Целует Всеволода и потом отчаянно машет рукой. Оправляется и говорит деловым тоном.
Значит, до вечера, Всеволод. Ты тут будь спокоен, я сейчас зайду посмотреть, как там Александра Петровна. Как парит: опять гроза будет. До свидания.
Всеволод. До свидания, Иваныч. Я буду ждать тебя. Если там что-нибудь, то скажи… мне правда хочется здесь отдохнуть.
Нечаев. Будь спокоен.
Уходит, сдерживая треньканье шпор. Всеволод один. Расстегивает китель, широко и как бы с удивлением оглядывается. Медленно подходит тетя Настя, молча, в своей обычной позе, останавливается перед Всеволодом, молча смотрит на него.
Всеволод. Ну, что, тетечка? Устали вы сегодня с народом.
Тетя. Ничего.
Всеволод. Посидите со мной.
Тетя (не садясь). Ничего. Всеволод, сказал бы ты Петру, чтобы он прививки перевязал: я сейчас три уже подвязала, а один сломался. И рамы от парника так и брошены.
Всеволод. Хорошо, тетя, я скажу.
Тетя. Так и валяются, а они денег стоят. Там на террасе дядя и Иван Акимыч чай пьют, ты не пойдешь?
Всеволод. Нет, мне туда не хочется… или надо идти?
Тетя. Зачем это надо, и одни посидят. Так я тебе сюда принесу. Всеволод, а я через девять дней хочу в Севск, я уже Прасковье написала.
Всеволод. Да что вы, тетя! Зачем?
Тетя. А кому я тут нужна? Коле я нужна была, а вам я зачем. Нет уж. Семья у тебя большая, тебе теперь и так будет трудно, а тут еще я на шею сяду. Слава Богу, работать еще могу.
Всеволод быстро встает и крепко, с нежностью обнимает и целует слегка отворачивающуюся тетку.
Всеволод. Да что вы, тетя, да как же вы могли подумать! Ах, ты чудачка какая! Ах, старушка моя глупая, старушечка… Да вы мне теперь в тысячу раз дороже еще стали, чем… И разве я не его сын? Тетя?
Плачет, закрывая глаза. Тетя также молча и открыто плачет, не скрывая лица; потом аккуратно вытирает слезы и говорит.
Тетя. Ну, значит, дура я. Как Саша? Я ее сегодня весь день не видала.
Всеволод. Ничего, хорошо. С ней Надя.
Тетя. Ну, я пойду, Севочка, надо комнатами заняться. Платить всем ты сам будешь или мне поручишь? Давай уж мне, а то тебя еще обманут.
Всеволод. Хорошо, тетя.
Показывается Вася. Сперва идет быстро, но у скамейки замедляет шаги и скромно садится на край. Одет в полотняную парочку, ременный с бляхой пояс, за который он часто берется руками.
Тетя. Ты что, Вася?
Вася. Я так. Пришел. Тут можно мне?
Всеволод. Можно, Васюк, посиди.
Тетя. Сева, тебе кто креп делал?
Всеволод. Не знаю, кажется, Надя.
Вася. Мне тоже Надя делала.
Тетя. Надо было мне этим заняться, да уж… стара я стала. Я сейчас чаю принесу, посиди, попей. Колечка тут любил чай пить.
Всеволод. Да зачем вы сами? Вон Васюк принесет.
Вася. Я принесу, только скажите что.
Тетя. Ну, сиди, сиди, егоза. Тоже – герой! Принесу!.. Ты его так принесешь, что одни черепки останутся. Сиди уж!
Медленно уходит.
Всеволод. Васюк, пойди сюда, сядь. (Обнимает его и голову прижимает к своему боку.) Хорошо у нас в саду? Тебе нравится?
Вася. Нравится, а тебе?
Всеволод. Мне тоже. Это твоя клетка, ничего не попалось.
Вася. Я знаю, что ничего. Сева, а тебе жалко папочку?
Всеволод. Жалко, Васючок.
Вася. А отчего ж ты не плакал?
Всеволод. Так. Не все могут плакать.
Вася. Я тоже не плакал. Сева, а ты теперь меня любишь?
Всеволод. Люблю, милый, очень люблю.
Всеволод целует его.
Вася. Папочка говорил, что меня надо больше целовать, чтобы я скорее рос большой. Это правда, что от этого скорее человеки растут?
Всеволод. Правда.
Вася. Как от воды? Сева, как от воды? Ты что молчишь, Сева? Как от воды?
Всеволод. Да, как от воды.
Молчание. Всеволод обнимает Васю, так сидят.
Вася. Сева, посмотри-ка!
Всеволод. Что посмотреть?
Вася. Бляха на поясе. Как блестит, ты видишь? Какая чистая!
Всеволод. Да, очень чистая.
Вася. Это я ее сегодня кирпичом начистил. Какая чистая! Сева, а мне надо весь день обувши ходить?
Всеволод. Нет! Чего ради? Разувайся себе, жарко.
Вася. Хорошо. Я потом разуюсь. Может быть, завтра разуюсь, а, может быть, сегодня…
Сидят молча в той же позе.
Четвертое действие
На Н-ском вокзале. Время – после десяти часов вечера. Отдаленная боковая платформа, тускло освещенная редкими фонарями; ближняя часть платформы крытая… В темноте смутно намечаются пути: десяток белых и зеленых, рассеянных по пространству огоньков, ряд узких освещенных окон какого-то станционного здания, должно быть, мастерских. Над зданием – высокая труба, из которой время от времени выбиваются искры. Еще какие-то смутные силуэты. Дальние станционные огоньки почти смешиваются с низкими яркими звездами августовского неба – туда уходит дорога. Тихо, лишь редкие, негромкие свистки, рожок стрелочника, пыхтение пара. Один раз где-то сбоку проходит поезд. На пустынной платформе со стороны вокзала показываются трое: Катя, Столярова и Василий Васильевич, статистик.
Катя. Ну, и тут нет. – Темень какая!
Василий Васильевич. Значит, еще не приезжали. До поезда долго еще ждать.
Катя. Столярова, ты уморилась?
Столярова. Нет, не особенно.
Катя. А меня, матушка, и ноженьки не держат. Сядем-ка да посидим – ох, Господи! И говорила ведь: взять бы извозчика, и так бы превосходно втроем доехали, а то на тебе – пешком. Василь Василич, отойдите-ка.
Василий Васильевич (вставая). Куда?
Катя. А вон туда – нет, нет, подальше. Стойте там и сюда не смотрите. Стойте!
Василий Васильевич. Стою.
Столярова. Ты что, Катя?
Катя. Посмотри-ка, Женька, у меня тут раскололось… Нашла?
Столярова. Нашла. Погоди, не вертись.
Катя. Не успела сегодня дошить, у меня тут все на булавках. А дорогой вдруг чувствую: матушки, поползло! Ну? В тело булавку не вонзи.
Столярова. Ну, вот еще. А ты толстая, Катька.
Катя. Толстенькая. Столярова!
Столярова. Ну?
Катя. Ты видала вчера в саду, как я на него пялилась?
Столярова. На кого?
Катя. На него! На него – на миленького моего. Не заметила – да н-ну? Ой, не щекочи… Женька, да ты, матушка, спятила?
Столярова. Готово. Врешь ты все.
Катя. Вот тебе крест – не вру! И такой он миленький, и такой он одинокенький, и такой он благородный. Меня даже тошнит. Постой… (Громко.) Василь Василич!
