он не понял, что я нахожу его забавным. Или, что еще хуже, умным.
— Лучше, чем твоя, Кенсингтон.
Крю качает головой, открывает маленькую коробочку и протягивает ее мне.
— Вот.
Я беру ее в руки и вытаскиваю круглый диск размером чуть меньше моей ладони. Принюхиваюсь.
— Что это?
— Печенье в шоколаде. Я получаю их каждый раз, когда бываю в шале в Альпах, — Крю достает из коробки еще одно и откусывает большой кусок. Я нерешительно кусаю. Мои зубы медленно погружаются сквозь тонкий слой темного шоколада в бисквит. Маслянистый, слегка горьковатый вкус взрывается у меня во рту.
— Это вкусно, — говорю я. — Действительно вкусно.
— Да. Я заметил, по тому как ты... глотаешь.
Я выдерживаю его взгляд, но мне хочется отвести глаза. Между нами витает слишком много напряжения для крошечной комнаты. Он обволакивает меня и угрожает проглотить целиком.
— Ты обычно проводишь много времени в кладовой, когда навещаешь своего отца?
— Зависит от обстоятельств.
— Каких?
— Как надолго я застрял здесь.
— Мало счастливых воспоминаний? — я стараюсь говорить легким тоном, но мне действительно интересно. Я не видела, чтобы Крю много общался со своим отцом и братом. На вечеринки они обычно ходят по отдельности. Каждый общается отдельно от другого. Сегодня вечером они общались скорее как коллеги, чем как семья.
— Много, в этой кладовой.
Я морщу нос.
— Как очаровательно.
Крю ухмыляется, но быстро убирает ее.
— Я имел в виду с моей мамой. Она любила печь, — внезапный интерес заставляет меня спрашивать больше. Но разум предупреждает меня не делать этого.
— Ты так и не ответил мне насчет Кэндис.
Я ожидаю, что он обвинит меня в ревности, но он этого не делает.
— Почему тебя это волнует?
Я пожимаю плечами.
— Ты же знаешь, каковы люди. Если в этом году пойдут слухи о тебе и твоей мачехе на праздничной вечеринке у Вальдорфов — как это было в прошлом году, — было бы неплохо узнать, насколько все плохо, ведь я должна вести себя как твоя жена, — я кусаю еще одну печеньку.
— Вероятно, лучше задать этот вопрос Оливеру.
— Неужели? — я не скрываю своего удивления. Старший Кенсингтон похож на тот тип людей, которые не переступают черту.
Крю читает это на моем лице.
— Я не знаю наверняка. Только то, что он был здесь, пока папы не было в городе.
— Тебя это удивляет?
— И да, и нет, — Крю вздыхает. — Он старается этого не показывать, но… — он жестом указывает между мной и собой. — Это должен быть он. Жениться первым, стать генеральным директором и все такое.
Мое лицо остается нейтральным, когда я спрашиваю:
— Ты думаешь, он может что-то сделать? Посеять раздор в совете директоров?
— Нет, я так не думаю. Оливер рационален, может быть, даже слишком. Он видит общую картину. Не думаю, что он хочет жениться. Я даже не уверен, хочет ли он унаследовать должность генерального директора. Это принцип… все должно принадлежать ему.
Незнакомое чувство вины скручивает мой желудок. В шестнадцать лет я не думала об этом под таким углом. Я не думала о других людях, на которых повлияло бы мое импульсивное требование — то, что я использовала ту малую власть, которая у меня была. Расходуя то небольшое количество энергии, которое у меня было.
— Ты хочешь этого? — спрашиваю я.
Он наклоняет голову, чтобы лучше рассмотреть меня. Я слышала сплетни о властности Крю. Его внешности. Его уверенности. Люди мало говорят о его интеллекте. Глубина его глаз, в которую я сейчас смотрю, внезапно кажется главным его достоинством. Он видит меня, видит меня насквозь. Сквозь защиту, которая не пускает всех остальных.
Выбор — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Я понимаю, что он может подумать, что я спрашиваю о другом, нежели о том, что имела в виду.
— Быть генеральный директором, — уточняю.
У него нет выбора, когда дело касается меня. Больше нет. Объявления были сделаны. Организация уже идет полным ходом. Для любого из нас было бы скандалом шокирующего масштаба отказаться от этого брака сейчас — удар по репутации обеих наших семей. Это не должно иметь значения — не должно меня беспокоить, — что у него больше нет других вариантов.
— Да, хочу, — подтверждает он.
Громкий хруст очередного укуса подчеркивает это заявление.
— Отлично, — мой голос полон фальшивой радости и настоящего сарказма. — Мы должны вернуться. Все будут гадать, где мы.
— Они, наверное, думают, что мы уже утопили друг друга в бассейне.
Я бросаю на его очаровательную улыбку и полный отвращения взгляд в ответ.
— На самом деле, мы пока не можем вернуться.
— Что ты имеешь в виду, говоря, что мы пока не можем вернуться?
— Мне нужно тебе кое-что отдать.
— О, — я понимаю, о чем он говорит, затем бросаю взгляд на полки, уставленные разноцветными банками и коробками. — Здесь, в кладовке?
— Не думаю, что струнный квартет или башня из шампанского подойдут.
Черт возьми. Я думаю, что минимальное число наблюдателей — это мой подход, и мы с Крю на одной волне. Если у него запланирована какая-то сложная речь с предложением, я, наверное, начну смеяться. Делать вид, что это нечто такое, чем на самом деле не является правдой, и мне это неинтересно, особенно когда мы одни.
Какое бы выражение лица у меня ни было, оно вызывает у него гримасу, очень похожую на веселье.
— Да, я так и думал.
— Думал о чем?
— Пошли, — Крю выходит из кладовой. Мы возвращаемся по нашим следам обратно в тот же зал с видом на бассейн и двор.
Он подходит к лестнице слева. Я молча следую за ним. Вверх по лестнице, по устланному ковром коридору и в большую комнату со стенами из темного дерева и старыми книгами. В воздухе витает затхлость, которая пахнет отталкивающе. Здесь не очень уютно, но и не похоже на музей, как в остальной части особняка, за исключением кладовой.
Я прослеживаю узоры на витражах, пока Крю подходит к картине с изображением вазы с фруктами на стене. Он снимает ее, обнажая переднюю часть сейфа. Я продолжаю осматривать комнату, украдкой поглядывая на него.
Раздается контрольный звуковой сигнал. Дверца сейфа открывается и закрывается. Картина возвращается на
