У Энни подступил комок к горлу, и, пытаясь проглотить его, она с трудом проговорила:
– Благодарю вас, миссис Спренгер. Я перед вами в долгу на всю жизнь.
– Ну вот еще что придумали! А пока вы начнете приводить себя в порядок, я нагрею побольше воды для ванны.
– Да, конечно.
– Если зачем-нибудь понадоблюсь, буду более чем рада помочь.
– Нет, я справлюсь сама, благодарю вас.
– Мне, знаете ли, приходилось в свое время и больных купать, и за ранеными ходить, так что всякое довелось повидать. Поэтому, смею вас уверить, меня трудно чем-нибудь удивить.
Боясь, что Энни настолько слаба, что больше двух-трех шагов самостоятельно не сделает, Кора взяла ее под локоть и помогла идти.
– Бог ты мой, вас там не больно-то хорошо кормили, – заметила она, глядя на руку Энни.
– Во всяком случае, последнее время. Они и сами голодали.
– Если хотите знать мое мнение, то так им и надо, – решительно заявила Кора, – и пусть даже они все до единого сгинут с лица земли, я ни капельки горевать не стану. Но вы у меня вмиг растолстеете, и поправляться мы начнем сегодня же. Я приготовила чудесный мясной бульон, а лапша уже нарезана и подсыхает. Через часок можно будет варить.
Тут она смолкла и бросила на Энни внимательный взгляд:
– Вы, наверное, уже что-то поели в агентстве?
– Да.
– Ладно. В таком случае у нас будут маисовые лепешки и молочная лапша – для вашего желудка это как раз то, что нужно.
– Не беспокойтесь. Я научилась обходиться без пищи по нескольку дней, а потом, когда появлялась возможность, наедалась до отвала.
– Так вот, у нас здесь вам не придется обходиться без пищи. Уилл – то есть майор Спренгер, я хочу сказать, – просто обожает хорошо поесть. Впрочем, мне кажется, таковы все мужчины. – Кора остановилась у двери и, прежде чем выйти, обернулась и повторила: – Если вам еще что-нибудь понадобится, не стесняйтесь и спрашивайте. Вам нужно только позвонить вон в тот колокольчик, что у кровати, и я сразу же приду.
– Благодарю вас.
Не успела за Корой Спренгер закрыться дверь, как Энни услышала ехидный голос второй женщины:
– Судя по всему, ей было у этих дикарей не так уж и плохо.
– Ради бога, Сарабет, она ведь потеряла мужа, – урезонивал ее лейтенант Хьюз. – И она же худа, как щепка. Такое впечатление, будто ты разочарована, что у нее не такой же вид, как у Милли Первис.
– Я не думаю, что постоянно страдать от голода – это «не так уж и плохо», – поддержала его Кора.
– Трудно себе представить, со сколькими дикарями она перебывала, – ядовито продолжала Сарабет. – Вот так она и выжила – позволяя им делать с собой все, что им хотелось.
– Угомонись, – резко прервал ее муж. – Она может услышать. Господи, Сарабет, неужели тебе не стыдно такое думать и тем более произносить вслух?!
– Но я ведь права, разве не так?
– Ну а ты что бы делала в ее положении? – возразил он.
– Я бы скорее умерла, Эллиот.
Хотя в душе Кора была с ней согласна, вслух она сказала иное:
– Желание жить очень сильно в человеке, моя милая, и я не думаю, что мы вправе судить миссис Брайс за то, что она осталась живой.
– Но мне стоит только представить, что ко мне прикасается какой-нибудь грязный дикарь, как мне сразу становится дурно, – не успокаивалась младшая из женщин. – Я бы никогда после этого не чувствовала себя чистой и, вне всякого сомнения, до конца жизни не смогла бы посмотреть в глаза Эллиоту или кому-нибудь другому. Нет, я бы покончила с собой.
– Ну а она, значит, не покончила. Ладно, Сарабет, нам пора. Я схожу в лазарет и гляну, как там дела у капитана Уокера, а тебе, если не ошибаюсь, нужно на кружок вышивания или что-то в этом роде, – поторопил жену лейтенант Хьюз.
– Это ведь индейцы сделали такое с капитаном? – выпалила Сарабет.
– Не знаю, Сарабет. Если даже и они, то случилось это не в последние день-два, а раньше. Нэш говорит, у Хэпа чертовски сильный жар, а такое не начинается в один миг.
– Право, Эллиот, что за вульгарный язык!
– Ну, хорошо, хорошо, у Хэпа очень сильный жар. А теперь нам пора идти. У миссис Спренгер и так хватает забот из-за миссис Брайс, а ты тут со своими излияними о том, как тебе не нравится жить в форте.
– А почему мне здесь должно нравиться? – с напором спросила она. – Ты разве предупреждал меня, что это место кишит гнусными, грязными индейцами? Говорил, что увезешь меня в ссылку на край света? Да, я не хочу здесь жить и не скрываю этого! И если ты меня не увезешь отсюда, я вернусь в Огайо сама! Ты это хотел от меня услышать?
– Ты знала, что выходишь за военного, Сарабет, – ответил он сдержанно. – А как солдат я еду туда, куда меня посылают.
Со смущенным видом повернувшись к Коре, он пробормотал:
– Извините, мэм. Я позабочусь о том, чтобы она и близко не подходила к миссис Брайс. Этой несчастной женщине лучше не слышать таких вещей.
Но Энни слышала все. До последнего слова. И несмотря на всю свою готовность к подобному и понимание неизбежности этого, услышанное причинило ей острую боль. И это было лишь начало – ей предстояло еще много чего услышать.
Сдерживая готовые хлынуть слезы, она подошла к умывальнику и с ужасом увидела в зеркале чье-то незнакомое, изможденное лицо. Ее рука медленно поднялась к волосам и дотронулась до спутанных, кишащих вшами комьев. Пальцы коснулись туго натянутой, прилипшей к скулам кожи, покрытой корочкой грязи, скользнули по впадинам щек и спустились к сухим, потрескавшимся, бескровным губам. Но больше всего поражали глаза незнакомки в зеркале – глаза какой-то старой женщины, а не ее, Энни.
Она взяла кувшин с горячей водой, вылила ее в тазик и намылила руки. Пройдет еще много времени, прежде чем ей удастся отмыться, но и тогда чистой будет только наружность. Сарабет Хьюз права в одном – ей, Энни, никогда уже не стать чистой внутри, сколько бы лет ей ни предстояло прожить.
За ее спиной скрипнула дверь, и в комнату вошла Кора Спренгер с испускающим пар чайником.
– Хотите, помогу? – в который уже раз предложила она и, подойдя к ванне, вылила туда горячую воду, а затем выпрямилась и, улыбнувшись, ободряюще произнесла: – Ничего, все будет хорошо, пусть только пройдет немного времени.
И в этот момент лицо Энни сморщилось, и она, больше не в силах владеть собой, воскликнула плачущим голосом:
– Но у меня нет времени! У них осталась моя маленькая девочка!
– Ах, боже мой…
Кора Спренгер заключила Энни в объятия, и та, припав головой к ее груди, горько разрыдалась. Так они и стояли, и Кора ласково гладила ее по спутанной массе волос.
Наконец, испытывая ужасную неловкость за то, что дала волю чувствам, Энни высвободилась из объятий миссис Спренгер и, вытерев щеки, прерывистым шепотом проговорила:
