— Если бы один на один, я бы еще подумала. Но в компании с вами — нет уж, увольте. Вы человек бесчестный, вам с вашим извращенным умом доверить нельзя.
Луис хрипло расхохотался хохотом заправского злодея, поднялся и, отряхивая джинсы, поинтересовался:
— А вы уверены, что вас именно мой ум волнует?
Нелл рада была, что в спускающихся сумерках нельзя было заметить, как ее опять бросило в краску.
— Меня вообще в вас ничего не волнует, других забот хватает. Моя племянница…
— Ваши племянница — взрослый человек, — серьезно и уже без улыбки перебил испанец.
— Формально да. Но по наличию жизненного опыта…
— Если вы всегда так будете вмешиваться, у нее никогда и не появится собственного жизненного опыта. И помнится, вы говорили, что последние полгода она путешествует по Европе. Совершенно самостоятельно.
— Но ведь ей всего девятнадцать.
— А вы-то сами что делали в девятнадцать? Или это было так давно, что уже не помните? — язвительно спросил Луис, всматриваясь в собеседницу. Без капли макияжа, с распущенными волосами, она не выглядела даже на девятнадцать, казалась совсем юной. Тут он вспомнил, и лицо его стало жестким. — Ах да. Вы ведь ухаживали за больным отцом.
Луис не очень представлял, что это подразумевает, когда речь идет о молоденькой девушке. По его мнению, уход за больным — вовсе не то, чем следовало бы заниматься в таком возрасте. Внезапно он ощутил прилив злости по отношению к ее старшим брату и сестре. То, как они повели себя в трудной ситуации, взвалив все заботы на плечи младшей, было верхом чудовищного эгоизма, просто преступлением!
— У меня были совсем другие обстоятельства. Не надо сравнивать, — тихо возразила Нелл.
— А ведь это не я сравниваю. Вы сами, по собственному примеру, отказываете ей в радостях юности.
— Не понимаю, о чем вы. — Девушка покачала головой и отвела взгляд.
— Все вы прекрасно понимаете. Конечно, у вашей племянницы совсем другие обстоятельства: ей не нужно делать выбор между долгом и естественными для ее возраста желаниями, не нужно приносить свою юность в жертву обстоятельствам.
Тон, которым все это произносилось, не оставлял сомнений: Луис Санторо невысокого мнения о тех, кто приносит себя в жертву. И когда Нелл поняла это, то почувствовала досаду.
— Только не надо делать из меня безгрешную святую мученицу, все было не так! — попыталась возразить она.
— Не так? А разве вы не чувствовали себя загнанной в угол тогда? А сейчас — неужели вам не приходила в голову мысль, что дело вовсе не в племяннице, а в вас? Вы не можете смириться, что она сейчас наслаждается тем, в чем судьба когда-то отказала вам!
Шок отразился на лице Нелл. Она и правда никогда до этой минуты не задумывалась над истинными причинами своего негодования по поводу приключений Люси. Да нет, быть такого не может… Или все- таки может?
— Это просто смешно, — отозвалась Нелл. — Я на самом деле беспокоюсь за Люси…
Услышав это имя в сотый раз за день, Луис почувствовал, как в нем закипает гнев. Да еще эта упрямица никак не хочет признать очевидного. Вон, смотрит на него с вызовом, руки в боки, нос задран. Удивительная женщина, так суметь вывести его из себя!
— Да оставьте вы Люси в покое. Она здесь ни при чем, — прорычал вышедший из себя мужчина.
— Нет, при чем.
— Когда же вы прекратите взваливать на себя обязанности других людей и заживете собственной жизнью? Или, может, вы этого-то как раз и избегаете всеми силами? Чего вы боитесь? — И он подбросил еще сучьев в костер. В воздух взвились искры.
— Ну уж не вас, это точно. — Нелл была слегка шокирована, что он так разошелся.
— А я и не собирался вас пугать. — Луис несколько сбавил тон и заговорил более мягко.
— А я и не собираюсь вас бояться. — Девчонка вновь выпятила подбородок.
Ее отчаянное сопротивление вызвало в испанце смешанные чувства: с одной стороны, что понятно, он был раздражен ее упрямством и нежеланием взглянуть фактам в лицо, с другой стороны, молодая особа вызывала в нем приступы нежности, а вот это уж совсем необъяснимо.
— Послушайте, да, ваша племянница слишком юна, согласен, — начал Луис и, проигнорировав гримасу притворного изумления на лице Нелл, продолжил мысль: — Конечно, в девятнадцать она вряд ли умеет принимать взвешенные решения и глубоко разбирается в людях. Вы в свои девятнадцать были ее полной противоположностью, но это тоже крайность. Она другой человек. И у нее другая жизнь, Нелл.
— Вы же ничегошеньки о ней не знаете, как вы можете судить!
Луис лишь пожал плечами и закатал по локоть рукава рубашки, обнажая сильные, покрытые темными волосками предплечья.
— Этот спор бесполезен. Вы необъективны и не можете посмотреть на ситуацию со стороны, — сказал он и отвернулся.
— Оставьте свой покровительственный тон! — воскликнула Нелл, с негодованием глядя ему в спину, — Ну-ка, посмотрите на меня, что это вы отворачиваетесь? — Она вскочила и, спотыкаясь о ветки и корни, бросилась к нему и схватила за плечо. — Куда вы идете, когда с вами разговаривают?
Луис остановился и развернулся. Тут Нелл даже пожалела, что помешала ему уйти.
— Да, я вас слушаю, — медленно произнес Луис.
— Почему это я не могу взглянуть на ситуацию со стороны?
— Послушайте, нравится вам это или нет, но мы застряли здесь на ночь, с этим ничего не поделаешь, так что расслабьтесь и получайте удовольствие. Мы не в Лас-Вегасе, здесь нет священников, готовых венчать всех желающих круглосуточно, так что если ваша Люси и собирается замуж, то сегодня ей это ужо точно не удастся. Да и почему вы исключаете другой Вариант развития событий: они оба молоды, могли уже сто раз передумать. И если вам так хочется служить человечеству, лучше бы собрали сухих веток для костра.
Чтобы заглянуть ему в глаза, Нелл пришлось закинуть голову. Скрестив руки на груди, она гордо заявила:
— Никому служить я не хочу. — «И вообще я хочу домой», — додумала бедолага про себя, и губы ее дрогнули.
Увидев это, Луис почувствовал иррациональное желание заключить ее в объятия, защитить, утешить. Однако это была не самая лучшая мысль, так как затем в нем непременно возобладали бы менее благородные инстинкты.
Взгляд его задержался на ее мягких губах, и дрожь пробежала по всему его телу. Возникшее влечение было столь сильно, что он был не в силах что-либо отвечать спорщице. Представляя, каково было бы раздвинуть губами ее губы и проникнуть языком в ее теплый, нежный, сладкий рот, Луис Санторо стоял как вкопанный и молчал. Но долго так продолжаться не могло, и хриплым голосом он наконец нарушил тишину:
