Читаем без скачивания Метафизика пата - Федор Гиренок

И это все было болью. Было историей или бытием. Вернее, надтреснутым бытием с метафизикой влезания вглубь, к сущности. И с эстетикой расширения надтреснутого.

Равнина – предел расширения, способ стирания складок различения.

Композиция Родченко исключает «влезание». Оно состоит из набора замкнутых пространств, которые, как баррикады у «Белого дома», мы просматриваем насквозь, не касаясь поверхностей, не задевая сути. «Композиция» превращает зрителя в нейтрино, в бессубъектный пучок. Она не для влезания и расширения. Но патовые пространства ка›к раз и создаются невлезанием. Они декодируют коды размеченных пространств. Этими пространствами запрещен матрешечный принцип устройства тела.

Патовые пространства гладкие, как бок у моржа. Они, как в переполненном вагоне, создаются защитными телами, ускользающими в равновесии пата. Они без трещин и зазоров. В них нельзя различать и властвовать.

В патовом пространстве смерть – игрушка жизни. Украшение. Почему? Потому что в нем запрещается отсыл к другому. Запрещен другой. Запрещением другого существует не субстанция. Запретом стирают складки различений, декодируют фигуры умолчания и речи. Начинается игра в шахматы на поле без разметки. В «Композиции» нет значений и назначений. Вот гвоздастый гвоздь на «Композиции» у Родченко. Но он не отсылает к молотку. Молоток не отсылает к руке. Нет отсыла. Но если нет другого, то нет возможности для симуляции. Пат – несимулятивное пространство. В нем только и может сохранить свою жизнь смерть. Ведь смерть сегодня не имеет отсылки к другому. Безотсыльность смерти украшает пространство пата. Например, патовое пространство у «Белого дома». Или, что то же самое, красота больше не связана с добром. Она не вяжется больше и с эстетикой вообще. Эстетика есть, а красоты нет. И это эстетика патовых пространств.

В заключение я хочу обратить внимание на то, что заканчивается целая эпоха книжной культуры. Мастера книжной культуры теряют предмет для своей работы, потому что они уже превратили в муляж все, что можно было превратить. Например, когда говорят, что философия не может обойтись дез^шшбм^речи;1 4??~4^??^(3?^??*?^^^ Зем-то, связанном со смертью, то в этом говорении мы слышим чистый голос. В нем нет мысли. Я думаю, что сегодня философы среди тех, кто не думает. Они в неречевой негативности. На улице. В трактире. Философы думали вчера, позавчера.

А сегодня они ходят неузнанными, потому что они повествуют повседневностью. Во всяком случае они не рядом

Со смертью. Пугает не смерть,? симуляций смерти. Мы не умрем. Ведь мы и не родились. От симуляции спасает только пат. Мерцающая ясность патовых пространств.

Вернее, пост-мистериальная культура – это культура патовая. Потому что только в патовом пространстве мы можем избежать подмены и поддельности. Здесь следы не теряются в следах. Здесь означаемое без маски. А здесь – это исток, в его неистовости первоначала. Где алтарь и кто будет жертвой? Этим вопросом я и заканчиваю свое сообщение, предполагая, что будет и алтарь, будет и жертва.

Патовые пространства протяженны своей равнинностью. Вот, например, было трое. И .мчалась тройка по равнине. И всем было хорошо. Весело. Но что-то в ней надломилось. И остались двое. Как на картине Нестерова. На ней присутствие двух лишь подчеркивает отсутствие третьего. Все указывает в этой картине на то, что был третий. Отсутствующий третий – условие философствования оставшихся двух.

Эстетика присутствия раскрывает эстетику реальности отсутствия. Как звук раскрывает тишину.

Нестеровский Булгаков как щука. Или штопор. Он направлен в глубину глубокого. На поверхности он задыхается. Флоренский – лебедь. Пылинка. Ему обзор нужен. Его печаль светла. Он печалится о высоте высокого. На этой высоте в сюртуке Булгакова не полетаешь. Здесь галстук шею передавит. Лебедь – в рясе. Кто же третий? Тот, кто тянул воз. Тянул и утянул. По поверхности патового пространства.

По равнине. А по этому пространству можно только пятиться. Но кто рак и пятится, об этом спрашивать нельзя. Вернее, можно. Но смысла нет. Картина Нестерова «Философы» – метафора этой бессмыслицы.

Глава III.

О ДОБРЕ НА ЗАВАЛИНКЕ

Было добро, да миновало. Будет добро, да того Долго ждать. И не потому, что оно набило оскомину, приелось. А потому, что, как заметил один умный русский человек, мы стали снобами. Нам красоту подавай, да не просто красоту, а ее символы. Сама красота тоже стала пресной. Что же говорить о морали? Мораль – особа вульгарная.

Куда ей до высот духа. Ей бы что-нибудь попроще и социально полезнее. Добро вообще некрасиво. И сколько бы ни указывали на красоту добра, эстетика злого выглядит привлекательнее.

3.1. Свое добро и чужое

Никто не знает, что такое добро. И я не знаю. Но затылочное сознание не может ошибаться. Оно знает, что вот если я украл – это добро. Это удача. Не пойманный не вор. Если у меня украли – это зло. Нарушение порядка. Непорядочность.

Добро делится на свое и чужое. Приложил руку – твое. Не приложил – чужое. Все, что между своим и чужим, то ничье. Оно – чье это ничье? Богово. Если богово, то и мое. Вот этим-то ничейное добро и заманчиво.

Было богово, стало мое. Только сам-то я кто? Так, субъект какой-то, нечто под-лежащее под добром. Но не само добро.

3.2. Ничейное добро

Вот друг. Он друг-ой. Как он живет? Ничего. Пока есть ничейное добро, все живут ничего. Ничего из того, что есть что-то. Одновременно ничего из того, что есть ничто. Ничего из бесконечности нулевой реальности. Из этой же бесконечности и ничейное добро.

Во-первых, в нем нет признака, указывающего на то, что оно чье-то. Оно ни чужое и ни свое. Оно из глубин нулевой субъективности, омывающей материки тех, кто есть кто-то. Вот друг. Он не другой. Он никто, т. е. он из складок нулевой реальности, как и я.

Во-вторых, из того факта, что ничейное добро есть сейчас, никак не} следует, что оно будет ничьим в следующий момент времени. Нет причин для того, чтобы кто-то любил ничейное добро. Кто-то любит себя и свое добро. Своя рубашки ближе к телу.

Есть много причин для того, чтобы на ничейное добро накладывали руки. Вот земля, она чья? Ничья. А ничейным не грех кому-то и попользоваться. Пока этого кто-то не смоет волна нулевой реальности.

Откуда же зло и красота злого? Из отпадения своего от чужого. В ничейности добра русское сознание не видит зла. Беда не в том, что есть добро. Добро-то еще есть, да вот добрых людей не стало. Поблагодарить некого. Чье добро? Ничейное.

3.3. Не делай добра

Не делай добра… Эти слова обращены к добродетельному человеку. Почему? Потому что добро-детельный человек – это живая машина. Он несет добро, как курица яйца.

Есть потребители добра-продукта, а есть производители этого продукта. Производят добро добродетельные люди. Они его не потребляют. Они его обменивают на зло. Ты им зло, они тебе – добро. На, входе – зло, на выходе – добро. Добродетельный человек – социальная машина по производству добра из зла.

Но в русском сознании добро не сопряжено с делом. Добро – не дело. Добро – между делом. Когда оно дело, оно поддельно. Делаем добро, получаем зло. Какое зло?

Принудительное добро. Сила принуждения к добру производит дом для изнасилованных добром.

Не делай добра, не получишь зла. Делай дело, но не между делом. А уж будет добро или не будет – это как повезет. Добро не дерево, на котором растут яблоки. Из добра добро не растет и от добра добро не ищут. Уже добро. Только грустно от того, что в добре добра не увидать. Мы ведь в деле, а оно между делом.

3.4. Поддельное добро

О возможности поддельного добра первым заговорил В. Соловьев. Если добро – дело, то его легко подделать. Никто не отличит поддельное от дельного. Даже Бог ошибается в маркировке подлинной халтуры добра. Для того чтобы быть добрым, не нужно знать, что такое добро. Добро не дело ума и тем более не дело воли.

Уже добры и нет заботы быть добрыми. Только воздержись от дела неприсущего, а присущее уже есть и без дела. Что есть? Существо, т. е. живая сущность сущего.

Обломов – воздержался. Штольц – не воздержался. Обломов – живой. Штольц – деловой.

Добро не обязанность. Оно не нормативно. Его нельзя Превратить в этикет добра.

Если превращаем, то получаем этикетку, на которой написано «Здесь – добро».

Этикетка есть, а добра может и не быть. Прохождением последовательности внешних признаков добра само добро не уловить. Оно ускользает от определений ритуала.

Поэтому-то добро – не дело. Кто неподдельно добр? Бездельник.

3.5. Натуральное добро

В -быту бытует натуральное добро, а не досужее. Вот Два-нов из «Чевенгура» А.

Платонова. Он добр и не знает о том, что добр. И это добро натуральное. А вот Живаго. Он добр и знает о том, что добр. И это добро досужее, т. е. для того чтобы оно было, нужен досуг, пауза в линии бытия. Для того чтобы было натуральное добро, недостаточно досуга. Ему нужна вся бесконечность мировых связей. Ему мало паузы.