на меня так, словно я призрак!
— Было бы неплохо, было бы очень неплохо…
Она сделала вид, что не слышит.
Она позировала уже около часа, а разговор все не клеился. Хотя, как сказала бы бабушка, общаются — уже хорошо.
Л. Закончила и отошла к окну:
— Ольга?
— Да?
— Спасибо, — не сказала — выдохнула облегченно с клубами белесого дыма.
Она пожала плечами:
— Не за что.
Л. Повернулась, посмотрела на свою «натурщицу», растерянно стоявшую посреди студии и усмехнулась очень мягко, по-дружески.
— Ну, он хоть симпатичный?
— Ну-у-у-у, да. Но он смотрел на меня так, словно я призрак! Да не смейся! Аж, мороз по коже! Лера, ты просто не представляешь! Ну чего ты смеешься? Перестань…
***
Больше я не был в «Карамели». Не получилось. Ну, во всяком случае, так я себе объяснил, и такое объяснение меня вполне устраивало — я не слишком пытлив в отдельных вопросах.
В пятницу ближе к вечеру позвонила Л. и позвала на что-то вроде ужина. А мне хотелось поговорить.
Л. никогда особо не любила Алису, впрочем, как и других моих женщин. Иногда мне кажется, что она никого особо не любит, по крайней мере, женщин. Словом, она не слишком расстроилась из-за моего разрыва, разве что фыркнула пару раз по поводу блюдца, но в этом я ее понимаю. Впрочем, мне показалось, что она не слишком и удивилась, словно всегда знала, что так будет и втайне ждала, когда это случится.
Хотя. Это уже фантазии — ей просто было не так чтобы очень интересно, но она честно и терпеливо слушала, а это уже слишком много внимания к моей скромной персоне с ее стороны. Думаю, она старалась оправдать высокое доверие и звание «друг», которое, впрочем, никогда между нами не озвучивалось. А может, это тоже фантазии.
…
Уже выбрасывая пустую коробку от пиццы, Л. выразительно, даже театрально, в общем, так чтобы я заметил, покосилась в угол, где стоял знакомый мне триптих. Это было забавно, честное слово.
Я встал из-за стола и прошел через комнату, медленно, чинно, с нескрываемой улыбкой. Среднее полотно было завешено, остальные два не изменились: на них все так же медленно ползла по пустой улице осенняя слякоть, и собирался дождь.
Я стоял молча, не двигаясь. Ждал. Все так же медленно и чинно Л. подошла и встала рядом. Потом сделала попытку откашляться и торжественным голосом произнести «Та-дам!», но получилось что-то скорее комичное, и она сдернула белое полотно.
Я опешил.
— Л., милая, это Она!
Она просияла.
— Я угадала, да? Я угадала, это твоя Ливень, да?
— Нет, то есть да, но я ее видел! В смысле. Да нет же, это точно она, я видел ее в кофейне.
Я повернулся к Л. — она хмурилась и молчала.
— Я видел ее! Мне показалось, то есть я сначала думал, что она мне опять мерещится, но Ливень, она была там, в «Карамели».
Л. нервно теребила зажигалку и, не добившись от нее огня, швырнула ее в угол.
— Это не Ливень. Это моя кузина.
— Что-о-о?
— Лицо, лицо, понимаешь? Это моя кузина, и она действительно дня не может прожить без «Карамели».
— Ты серьезно?
Она сидела в кресле и качала туфель на ноге, словно маятник, и гипнотизировала сама себя — это ее успокаивало, а меня раздражало: Л. говорила медленно и вязко.
— Ага. Ты ее видел утром, верно? Еще до открытия. Без пятнадцати девять.
— Откуда ты знаешь?
Л. истерично рассмеялась:
— Она на тебя жаловалась. Ольга сказала, что ты смотрел на нее, как на привидение, или что-то в этом роде, и мы решили, что ты псих или, на худой конец, маньяк.
Она смеялась и смеялась, а я смотрел на нее оторопело и не мог прийти в себя.
— Твоя сестра?
— Чур тебя. Ку-зи-на. Понимаешь?
— Сестра? Ну хорошо, двоюродная.
— Да. В точку.
— И я никогда о ней не слышал?
— Представь. Мы не особо близки. Но у нее интересный типаж…
— Познакомь.
— Ни за что.
— Ты бредишь! Это ведь она, моя…
— Акстись! Ты бредишь, это Ольга, и она НЕ твоя Ливень.
— Откуда? С чего ты взяла?!
— Ты бредишь! — Л. зашагала по комнате, размахивая руками. — Ливень, она ведь … чистая идея, понимаешь? Совершенство. Она ангел, танцующий на кончике кисти, неуловимая, непостижимая, чистая, легкая, эфемерное создание.
Ее взгляд стал стеклянным, обращенным в какую-то совершенно другую реальность, находящуюся за пределом этой комнаты. Она смотрела сквозь пространство и видела там Ту самую — создание из капель дождя и ветра. И я ужасно хотел тоже ее увидеть. Но я был зол:
— А Ольга?
— Реальная женщина. К тому же, большая хищная кошка.
— Это все?
— Да. Разговор окончен.
В субботу. В пол девятого. Пожертвовав здоровым сном, я стоял у «Карамели».
***
Она стояла у окна, вглядываясь в морозную злую ночь. И плакала. Ей очень хотелось плакать, невыносимо, и слезы текли по лицу. Не от боли, больно не было. Как не было ни причины этим слезам, ни повода. Просто хотелось плакать. От жалости, жалости к самой себе. Очень по-детски. Да. Глупо, недостойно, эгоистично. Да.
Она плакала, кутаясь в одеяло. Слезы текли все быстрее, она всхлипывала, начиная рыдать в голос, задыхаться, прижимая к груди ладони, сжатые до боли в кулаки, и вскидывала голову к небу за оконным стеклом, туда, где должна была быть луна, и где ее не было.
Вдруг стало тихо. Она вытерла щеки — слезы закончились, но легче не стало. Хотелось плакать и плакать, рыдать, биться в истерике дальше, пока внутри ничего не останется, кроме тишины, пустоты, покоя, забвения. Хотелось вымыть, вылить из себя все, все без остатка, до последней капли. Радость, грусть, отчаяние, беспомощность, силу, слабость, веру, верность, но не могла выдавить больше ни слезинки. А в груди все еще дрожало что-то маленькое, испуганное до полусмерти.
Захотелось облокотиться на Чье-Нибудь плечо, сильное, твердое, надежное. Мужское. Но за спиной у нее никого не было. У нее не было никого.
Она отвернулась от окна и прислонилась к стене, холодной и жесткой. Она стояла, закрыв глаза, и искала внутри себя силы или слезы. Ничего. Она медленно, очень медленно стекала по стене, пока не оказалась на полу. Там бы она и осталась кутаться в одеяло, но подумала, что снова будет простуда, воспаленное горло, горящие щеки, таблетки, чай с лимоном. И отвращение к этой слабости, этой вязкой беспомощности заставило ее подняться, сделать три шаркающих шага и рухнуть на кровать в груду подушек, где
