«не подходит», и это только на моей памяти и, надеюсь, не последняя, — О. удивленно повела бровями. — В смысле, я надеюсь, что ты у него не последняя, поскольку слишком уж это было бы печально. Для него, — Л. взяла затяжную паузу. Она не слишком любит людей, а говорить с ними тем более. Я составляю чуть ли не единственное известное мне исключение из этого общего правила, что уж говорить об Ольге, которая была близка к вершине хит-парада людей, которых Л. попеременно то презирает, то ненавидит. Я это к тому, что такой монолог был для нее уже слишком длинным, и я не представляю, каких усилий ей стоило его продолжать. Но она продолжила:
— Он влюблен. Как истинный безнадежный романтик. До одури. Но не в тебя.
— А в кого же? — О. улыбнулась — все это все более напоминало ей глупый фарс или, скорее, дурацкую комедию.
Л. злилась. Она хорошо понимала с самого начала, что этот разговор был самой плохой ее идеей за много лет, но все же она на него решилась, и теперь чувствовала, как все глубже и настойчивей загоняет себя в тупик. Так ей и надо, конечно, лезть в чужие отношения — самый неблагодарный труд, да, к тому же, еще и бессмысленный, но:
— О, это прекраснейшее творение! — говорила она, изо всех сил борясь с желанием вцепиться Ольге в горло и задушить — это бы мигом решило все ее проблемы. — Само совершенство. Он ее придумал, — Л. вонзилась взглядом в О., и та просто оцепенела от напора, от силы этого взгляда, от ненависти и презрения, которые вырывались наружу помимо воли самой художницы — так сильно она ощущала свою связь с Ливень — образом, который все никак не могла нарисовать. — Ты понимаешь меня?
Ольга молчала.
— Послушай, мне было бы плевать, если бы он пришел и сказал мне «Я встретил девушку, она просто чудо, ее зовут Ольга» и ла-ла-ла — живите долго и счастливо, но он пришел и сказал «Я встретил ее, мою…», — она замолчала, она не хотела говорить, не хотела называть ее имени, но она уже начала. — Он сказал: «Я встретил мою Ливень».
Она замолчала, ожидая усмешки или, или любой другой реакции, но Ольга лишь молчала, оцепенев, как кролик перед удавом: она не слышала ее слов, она лишь чувствовала на себе этот тяжелый ледяной взгляд.
— Он придумал ее, он в нее влюбился, потом встретил тебя и назвал тебя ею. Он любит не тебя, а ее в тебе. А ее в тебе нет ни на грамм, ни на йоту. Однажды он тебе надоест. И ты убьешь его. Ты убьешь в нем все, что способно чувствовать. И вот тогда вы будете идеальной парой, когда он тебе уже будет не нужен.
Они молча смотрели друг на друга. Л. выбросила, выплюнула из себя все слова чуть ли не на месяц вперед, но это того стоило: она чувствовала, что сделала все возможное, все, зависящее от нее, чтобы защитить мою, ее Ливень от Ольги. Но этого было мало. Ольга сказала:
— Мне все равно.
***
Я очень резко, словно ударом по голове, поняла, что все, что происходит вокруг — моя жизнь и я ее проживаю, плохо ли, хорошо, но другой жизни у меня не будет. Ничто не начнется завтра вдруг, как новая серия или спектакль, и сегодня вовсе не репетиция, и это не надо пережить или переждать.
В это нужно погрузиться, погружаться ежеминутно, потому что
Это — моя жизнь.
И от Этого стало страшно.
***
Это чувство возвращалось к ней вновь и вновь с настойчивостью дежавю. И вот сегодня опять.
Она закрыла за собой дверь, включила свет в прихожей и замерла — ей снова казалось, что дома кто-то есть, кто-то, кто смотрит на нее из темноты комнаты. Но никого не было. В кухне тихо гудел холодильник, у соседей бежала вода, и больше ни звука, кроме ее дыхания, но ей опять казалось, что кто-то все-таки есть.
Она вышла из туфель, включила свет в комнате, кухне и даже ванной, включила телевизор, компьютер и чайник, распахнула шкаф, разложила диван и смогла вздохнуть свободнее — в ее однокомнатном мире негде было прятаться.
Ей снова вспомнился голос, повторяющий ей с завидной настойчивостью одно и то же: «Оля, Он тебе нужен». «Нет, — отвечала она упрямо. — Мне нужен кто-нибудь, кто-нибудь другой, но не он, он мне не нужен». И голос замолкал, он бы мог продолжить, но дальнейшие аргументы были бы слишком убийственны, чтобы произносить их вслух. И больше всего Оля боялась, что этот голос прав.
Она смотрела на окна дома напротив. На одно окно, в котором появлялся и исчезал женский силуэт. У него опять был кто-то. Кто-то. У нее все еще не было никого. Никого, кроме его голоса в телефоне.
Он звонил ей пару раз в неделю или отправлял голосовое сообщение, как сегодня:
«Привет. Не спрашиваю, как у тебя дела — надеюсь, что все хорошо, надеюсь, что если будет плохо, ты все же перезвонишь. А пока я вижу, что ты включаешь свет на кухне и в спальне каждый вечер и выключаешь чуть после одиннадцати, и я надеюсь, что у тебя все хорошо. Люблю. Целую».
Она усмехнулась: люблю, целую — в его окне отчетливо виднелся женский силуэт. Ольга ненавидела этот силуэт еще сильнее, чем голос в телефоне: «Люблю, целую» — речевой штамп или прозрачный намек? Или не прозрачный? Тонкий мостик с надеждой на то, что он еще ждет ее на той стороне улицы. Но она не придет.
«Я не приду, — повторяла она. — Я не приду». И все же ненавидела женский силуэт в окне напротив.
«Жадина», — усмехалась она, но продолжала ненавидеть.
Она наполняла себя ненавистью и ревностью, как ядом, и только когда ее начинало тошнить от собственной желчи, она отходила от окна, удаляла его сообщение, выключала все лампы и люстры и оставалась один на один с глазами, которые снова смотрели на нее из темноты.
***
Ольга, что с тобой?
— Ничего, — она улыбалась, — Все хорошо.
Но я знал, что это ложь. Ну не Ложь, конечно, с большой буквы, а скорее такая неприятная недосказанность — я знал, что она что-то от меня скрывает, и не просто «Что-то»: она прячет от меня часть своей жизни, важную, по-видимому, часть.
Я оправдывал ее, убеждал себя, что за это и полюбил ее — за поволоку тайны в
