в компаньоны? И все ради денег? – спросила я.
– Чего ради них не сделаешь! Это же денежки! Если их много, то можно купить шхуну с парусами и уплыть в морские просторы… – рассудительно заметил Христофор.
– За деньги ни дружбы, ни любви не купить. А загубить душу можно одним некрасивым поступком. – Я решила, что момент для нотации выбран удачно.
– Но ведь мы…
– Пираты? – догадалась я.
– Именно! – возликовал Христофор. – Пираты! Только тсс! Это страшная тайна. Никто не знает, что я настоящий морской разбойник. По кодексу пиратов я должен всегда оставаться безжалостным и беспощадным. Приходится брать людей в рабство и распоряжаться их судьбами. Мне и самому тяжело, но ничего не поделаешь.
– Ну-ну! Так уж и быть, я открою тебе великую тайну, морской брат, – прошептала я, свесившись со шкафа.
– Тайну?! – Христофор навострил уши.
– Только никому не говори!
– Ясное дело.
– Поклянись!
– Даю слово пирата, безжалостного завоевателя Христофора. Под страхом пыток и смерти я не выдам доверенный мне секрет. Если я нарушу слово, то по кодексу пиратов мне крышка! – торжественно пообещал Христофор.
– Я – абрек.
– Э-э-э… абрек?!
– Абрек – это как пират, только он живет среди гор. Абрек рождается в краю высоких башен, там, где бурлят чистые реки. Первые звуки, которые слышит новорожденный абрек, – выстрелы: это отец стреляет из ружья в воздух, чтобы отпугнуть злых духов. Горные духи схожи с мелкими бесами, они любят наводить мороку на людей и боятся хлопков. Первой игрушкой абрека становится булатный кинжал. – Я нашарила под матрацем свой кинжал и показала Христофору.
– Пиратский нож! – восхищенно выдохнул Христофор и, подпрыгнув, едва не свалился с лестницы.
– Оружие из рук не выпускай и другим его никогда не доверяй. От детей и слабых – прячь. Твой удел – их защищать. Никогда не нападай первым, а станешь бороться с несправедливостью – борись до смерти. Если найдешь верного храброго друга – подари ему свой кинжал.
– Я запомню! – прошептал Христофор и дважды повторил мою последнюю фразу вслух.
– Жизнь тех, кто рожден в краю вершин, опасна, но знай, мы не отступаем даже перед сотней врагов. Город Грозный, где я родилась, раньше был боевой крепостью. В наших краях случались такие сражения, о которых можно рассказывать целую вечность. Поэтому в схватке со мной ты все равно проиграешь!
– Ух ты! Класс! – продолжал восхищаться Христофор. – В нашем доме всего два пирата: я и папа. Но, конечно, я главней и круче. А про абреков у нас никто даже не слышал!
– То-то же!
– Так вот почему из моего жульничества ничего не вышло… – Он задумался.
– И не выйдет, только беду на себя накличешь. Понятно?
– Понятно, – вздохнул Христофор. – Деньги-то мы пойдем на улицу собирать?
– Нет! И топай отсюда. Не мешай спать! – ответила я, спрятав кинжал и переворачиваясь на другой бок, чтобы дубленка расправилась, как одеяло, и добавила: – Раньше надо было думать!
– Слушаюсь, абрек Полина.
Христофор слез с лестницы и неслышно ушел в комнату отца.
Приготовив на обед макароны с сыром, чему Лев Арнольдович долго умилялся, я и дети отправились на прогулку. Денег в сугробе к тому времени не оказалось.
– Дворники-таджики их нашли и наверняка купили себе чебуреки! – Христофор загрустил.
Рабочие-мигранты сновали по двору с лопатами и разгребали снежные завалы.
– Я не знал, что макароны можно есть с сыром! – без конца восклицал Лев Арнольдович.
– Мы в Грозном ели, когда нам везло. Под бомбежками трудно было найти даже прогорклую, заплесневелую муку для лепешек, и мы топили снег, чтобы пить, – ответила я.
– Быстро и вкусно! Просто в приготовлении! Недорого! – продолжал ахать от восхищения Лев Арнольдович. – Отварил пачку макарон, положил кусочек сливочного масла, натер сверху твердого сыра, и все! Горячая еда! Марфа Кондратьевна нас так не кормит, пирожки жареные приносит из ларька, а от них изжога и живот болит.
– До меня вы ни супы, ни каши, ни рыбу с гарниром не ели? – уточнила я.
– Едал я такое в молодости, четверть века назад, у другой жены. У Марфы Кондратьевны не забалуешь, радует иногда пиццей с грибами. Другие няньки тоже ограничивались жареной картошкой и сосисками… Ты, Поля, и суп, и кашу, и макароны умеешь готовить! Ты ценный кадр! Ценный! – убежденно произнес Лев Арнольдович.
Христофор на меня хитровато посматривал и заискивающе улыбался: он-то знал, кто я на самом деле.
После прогулки мы с детьми смотрели «Пиратов Карибского моря». Когда капитан Джек Воробей угнал военный корабль, Христофор от радости захлопал в ладоши и закричал: «Ура-а-а!».
– Умеешь фехтовать? – спросила я.
– Нет, – признался Завоеватель.
– Как же так? Все пираты умеют!
– Он только нас колотит палкой и бьет хворостиной! – пожаловалась на брата Ульяна.
– А кто меня научит фехтовать? – тоскливо протянул Христофор.
– Мы сами научимся.
От такого предложения глаза Христофора засверкали.
– Но шпаг-то нет! – напомнила Ульяна.
Ульяна и Любомир строили крепость из пластмассовых кубиков, которые я заранее отмыла от паутины и высыпала на чистый паркет.
– Для начала мы научимся сражаться плюшевыми игрушками! – нашлась я.
Дети захохотали.
– Игрушками можно сражаться? Как в компьютере? – догадался Любомир.
– Тащите крокодилов, мишек и удава! – распорядилась я. – Диван будет нашей «Черной жемчужиной», а сражаться мы будем в центре зала.
– Да-а-а! – Дети бросились искать разбросанных по всему дому плюшевых зверей.
Завязалась нешуточная битва между пиратами и военно-морскими силами королевского флота. Христофор преобразился. Скакали и веселились мы часа четыре, пока не свалились от усталости. Христофор, засыпая на диване рядом с Ульяной и Любомиром, благодарно произнес:
– Никто с нами не играл так! Никогда! Вы мне очень-очень нравитесь, абрек Полина!
Ключи к сердцу сорванца были найдены.
Мне шел двадцать второй год, и такими могли быть мои собственные дети. В военное время в Чечне старейшины разрешили ранние браки, и если бы меня выдали замуж, как планировали, в тринадцать-четырнадцать лет, то сейчас мои сын и дочь могли быть ровесниками Ульяны и Любомира.
Лежа на шкафу, я читала им свои стихи:
Я большой серый волк,
Я зубами щелк да щелк.
Поворую всех ягнят,
Доберусь до поросят…
А от Красной Шапочки
Оставлю только тапочки!
Ведь давно известно всем,
Что я тапочки не ем.
– Еще! Еще! – просили дети.
Во дворе у псины рыжей
Родились щенки.
Никогда их не обижу,
Покормлю с руки…
Этот, самый белолобый,
Пусть он будет мой!
Если мама мне позволит,
Заберу домой!
