Читаем без скачивания Четвертый крестовый поход - Джонатан Филипс

Можно ощутить тоску по безопасности родины, по родным звукам и запахам Северной Франции — и понять усталость и страх войска, попавшего в трудное положение вдали от дома. Преимуществом последующих крестоносцев над первопроходцами 1095–1099 годов было присутствие в Леванте франков. Общая вера, язык и, зачастую, семейные узы смягчали культурный шок от путешествия на Восток.

Важной проблемой была и забота о безопасности оставшегося дома имущества и своих семей. На личном уровне многие могли опасаться возможной неверности жен. При осаде Лиссабона в 1147 году мусульмане, защищавшие город, с удовольствием дразнили этим атакующих.

«Они разжигали нас мыслью о многочисленных детях, появившихся в наших домах за время нашего отсутствия, говоря, что, раз у наших жен уже появилось немалое потомство, то они не будут сильно убиваться из-за нашей гибели. А еще они обещали, что если кто-то из нас и уцелеет, то вернется домой нищим. Так они насмехались над нами и скалили зубы».[63]

Один из способов гарантировать безопасность женщины и ее сексуальную неприкосновенность было помещение ее под присмотр религиозного сообщества. Крестоносец Первого крестового похода Жильбер из Аалста, готовясь отправиться в Левант, основал для своей сестры Лейтгард монастырь Мерхем.[64]

Защита, которую предоставляли крупнейшие религиозные организации того времени, была важна и для решения другой проблемы, встававшей перед отъезжающим крестоносцем и его семьей. В условиях типичной для того времени военной и политической нестабильности отсутствие землевладельца и солидной части его рыцарей давало ниспосланную (в буквальном смысле) небом возможность для его менее порядочного соседа. Папский престол старался предотвратить такие проблемы, объявив о принятии под церковную охрану земель крестоносцев и угрожая жестокими карами тому, кто решится нарушить их неприкосновенность. Но на практике возникшая после Первого крестового похода масса судебных дел свидетельствовала, что многие рыцари утратили свои земли или какие-либо права за время отсутствия по месту жительства.[65]

Чтобы предотвратить вероятность такого исхода, крестоносец обращался к какому-либо знатному человеку, зачастую к близкому родственнику, чтобы тот присматривал за его собственностью. В результате иногда удавалось отражать коварные поползновения. Сибилла Фландрская взяла на себя управление графством, когда ее супруг Тьерри отправился сражаться в рядах воинства Второго крестового похода в 1146 году. Спустя два года, когда владелец соседнего графства Эйно попытался захватить ее земли, Сибилла сама возглавила сопротивление и вынудила противника обратиться в бегство. Разумеется, Сибилла была не единственной женщиной, на которую возложили ответственность за владения ушедшего в поход мужа, и такие моменты предоставляли женщинам средневековья редкую возможность реально осуществлять политическую власть.[66] Для тех, кто решался принять участие в крестовом походе, еще одной проблемой становилась стоимость кампании. Для экипировки рыцаря, его эскорта и слуг требовались значительные денежные вложения. Доспехи, оружие и в первую очередь лошади были чрезвычайно дороги. Приходилось также брать с собой значительные суммы, чтобы приобретать продукты — хотя зачастую знать предпочитала брать ценные предметы для обмена или, при необходимости, на подарки.

Необходимость найти средства для крестового похода вынуждала его участников закладывать или продавать свои земли или права собственности — чаще всего, той же церкви, поскольку она была единственной организацией, обладающей достаточными денежными суммами. От средних веков уцелели тысячи записей о сделках; эти документы именовались хартиями, и значительная часть них относится именно к финансированию крестовых походов. В некоторых случаях мы имеем по два или три документа, относящихся к одному человеку, который пытался раздобыть нужные ему деньги, продавая различные права на собственность.

Иногда сами церковные организации не справлялись с финансовыми потребностями, и тогда они вынуждены были переплавлять имеющиеся у них драгоценности. Они могли также преподносить отдельным крестоносцам дары в виде Денег или полезных вещей — например, вьючных животных. Видимо, семьи предоставляли все возможные гарантии уплаты по полученным ссудам, хотя передача земли и прав зачастую приводила к бесконечным спорам относительно законности тех или иных обещаний и сделок.

Было подсчитано, что для оплаты участия в крестовом походе рыцарь должен был затратить сумму, равную его доходам за четыре года, и при этом его семья должна была на что-то жить дома — а также иметь некий запас на тот случай, если он не вернется. Для путешествия на Восток многие крестоносцы расходовали все свои деньги, что вынуждало их надеяться либо на покровительство высшей знати, либо на получение добычи от кампании. Если ни одна из этих надежд не оправдывалась, впереди маячила нищета — ведь за возвращение в Европу тоже нужно было чем-то расплачиваться.

Не удивительно, что крестоносцы выражали озабоченность материальной стороной дела. Гуго де Сен-Поль был одной из ключевых фигур Четвертого крестового похода. В июле 1203 года он писал друзьям в Северную Европу: «Я беспокоюсь за свои земли и займы, поскольку, если я по Божией воле вернусь, то буду отягощен множеством долгов, и придется расплачиваться с ними за счет моих земель».[67] В ходе недавних кампаний, например, Вьетнамской войны и конфликта в Персидском заливе в 1991 году, было отмечено, что они порождают целый калейдоскоп эмоций, возникающих уже после боевых действий. То же происходило и после крестового похода. Некоторым семействам возвращение сулило славу и радость. Достижения воинов сохранялись в устных преданиях и литературе. Уильям из Малмсбери, писавший в 1120-х годах, воспевал достижения Годфрида Бульонского и Танкреда Антиохийского:

«…известные вожди, похвалы которым со стороны потомков, если они смогут рассудить правильно, будут беспредельны; герои, погрузившиеся из холода Европы в нестерпимый жар Востока, не заботившиеся о собственных жизнях… они сокрушили столько вражеских городов своими славой и героизмом… Ничто не сравнится с их славой, которая останется неколебимой вовеки».[68]

В дневнике англо-норманнского монаха Ордерика Виталиса описывается, почему он включил рассказ о Первом крестовом походе в свою «Церковную историю»: это была «благородная и возвышенная тема, открытая для авторов… Мне кажется, что никогда не существовало более героического предмета… чем та, что Господь открыл в наши дни поэтам и сказителям, когда посрамил язычников на Востоке усилиями кучки христиан, которых Он побудил покинуть свои дома».[69] Фламандский историк Ламберт из Ардра так описал подвиги своего господина Арнольда Старого: «Следует, однако, знать, что в этой схватке за Антиохию [июнь 1098 года] Арнольд Старый был признан лучшим среди многочисленных воинов многих наций и народов, поскольку сила его духа была столь же велика, как и рыцарское мастерство его могучего тела».[70] Крестоносцы типа графа Робера II Фландрского в признание их подвигов на Востоке стали называться «иерусалимитянами» (Jerosolimitanus).

Мечты о славе и всеобщем восхищении уравновешивались оборотной стороной крестовых походов. Большинство крестоносцев возвращались относительно бедными — хотя, к примеру, если верить данным современников, Гюи Рошфор вернулся домой после кампании 1101 года «прославленным и богатым».[71] Чаще всего путешествие в Святую Землю давало возможность принести с собой частицы мощей святых — бесценное сокровище, которое можно было принести в дар местной церкви. Часто таким образом приносились пожертвования за благополучное возвращение — в том числе и в ответ на финансовую поддержку со стороны Церкви. Священнослужители привозили с собой мощи для собственных храмов. В 1148–1149 годах епископ Ортлейб Базельский подарил монастырю Шонталь частичку Креста Господня, а с ним камни из Гефсиманского сада, с Голгофы, от Гроба Господня, от могилы Лазаря и из Вифлеема. Все эти предметы были освящены пребыванием рядом со святынями. Кроме мощей, некоторые крестоносцы везли с Востока более причудливые сувениры — так, Гуфьер Ластурский привез с собой ручного льва. Увы, дальнейшая судьба зверя нам неизвестна.[72]

Кроме всего прочего, в случае неудачи кампании для крестоносцев существовала еще и такая проблема, как бремя поражения. При наличии церковного благословения крах экспедиции можно было объяснить как с практической, так и с религиозной точки зрения. В ходе Второго крестового похода, пересекая Малую Азию, французская армия несла потери из-за нападений турок. При описаниях кампании постоянно упоминается один человек, Жоффруа из Рансона, и из хроник вырисовывается, что именно он несет полную ответственность за огромные потери. Одо Дейльский, участвовавший в этом походе, вспоминал: «Жоффруа Рансонский… заслужил нашу вечную ненависть… все считали, что его нужно повесить, поскольку он не подчинился указу короля о дневном переходе. Возможно, дядя короля, разделявший его вину, спас Жоффруа от наказания».[73] Однако Бернар Клервоский, священнослужитель, наставлявший Второй крестовый поход, предпочел указать в качестве причины поражения на чувства алчности и тщеславия участников.