class="p1">Он не дал формального определения понятию «оригинального сочинения», а лишь попросил своего адресата довольствоваться «тем, что все признают, что одни сочинения менее, а другие более оригинальны… [последние] расширяют владения Республики наук, присоединяя к ней новые области». Но при этом он дал новый ответ на вопрос, где и как возникают эти «более оригинальные» сочинения: «Можно сказать, что оригинал имеет растительную природу; он возникает спонтанно из жизненного корня гения; он растет, а не создается…»
Источник человеческого творчества, утверждал он, лежит не в чем-то внешнем по отношению к человеку, а в особой способности, которой обладают лишь некоторые люди. Гений – так он называл эту способность, а также людей, обладавших ею, – не был редким, но принадлежал исключительно индивидууму, так что все новые идеи порождались реальными людьми. Аргумент уподоблял этих особых людей богам древности, но это не главное. «Мысли Юнга об оригинальном сочинении» (Conjectures on Original Composition, 1759) разрушили устоявшиеся верования и дали новое понимание отношениям между старым и новым.
Слово, которое Юнг использовал для этой магической способности добавлять новый материал к мировому запасу идей и произведений, имеет любопытную историю. Оно похоже на заимствование из латыни, но в Древнем Риме слово genius относилось к богу определенного рода – тому, который был привязан к определенному месту, охраняя его от всех остальных. Юнг, понятно, вовсе не его имел в виду, хотя это значение genius все еще остается в выражении national genius в английском языке и во французском языке в Génie de la liberté, названии статуи на площади Бастилии. Использование Юнгом слова genius на самом деле происходит от совершенно другого латинского термина, ingenium, означающего врожденную способность говорить легко и умело, без которой оратору не обойтись. В итальянском языке ingenium превращается в ingenio (как мы видели в Венецианском статуте о патентах), которое указывает на природную силу ума, смекалку, проявляющуюся в практических или теоретических занятиях, – то, что в английском языке называлось native wit, а во французском esprit. Каким-то образом два латинских слова ingenium и genius слились, и во французском, и в английском, как и во многих других языках, слово genius теперь обозначает оба понятия[99].
Иронично, что Юнг не сам придумал идею гения. Он всего лишь удачно выразил и сделал популярнее мысль, которая уже была распространена. Немецкий поэт Гёте даже учился английскому языку по «Мыслям» Юнга. Он нашел в них изумительное описание того, во что он сам верил, а затем передал работу своему молодому коллеге Фридриху Шиллеру, который перевел ее на немецкий язык[100]. Именно на этом языке «Мысли» объясняли и способствовали великому расцвету литературы и искусства в континентальной Европе. Юнг настаивал на том, что гениальность не является чем-то особенно редким и свойственна не только образованной элите. «Было много гениев, которые не умели ни писать, ни читать», – писал он. Гении могли совершать ошибки и пренебрегать общественным чувством вкуса, но носителями новой магии их делало то, что они создавали оригинальные сочинения.
Во Франции та же идея нашла свое выражение в Encyclopédie[101], первой попытке собрать все мировое знание в алфавитном порядке. В статье о génie перечислены занятия, в которых можно найти «гениальных людей»: это не только искусства и науки, но также предпринимательство и государственное управление (как ни странно, математика не упоминается). Как и Эдуард Юнг, автор этой энциклопедической статьи не утверждает, что гении были мастерами своего дела. Они могли совершать ошибки и пренебрегать общественным вкусом, но где бы ни появлялись такие творцы, они меняли «природу вещей»: «Его характер распространяется на все, к чему он прикасается; и его разум, делая прыжок за пределы прошлого и настоящего, освещает будущее: он выходит за рамки своего времени, которое может лишь следовать по его стопам»[102].
Это очень похоже на объяснение более позднего тропа в романтизме – безденежный, еще не признанный гений, пишущий стихи при свечах, чтобы согреть умирающую возлюбленную (в конце концов, это главная тема «Богемы» Джакомо Пуччини[103]). Хотя сегодня может показаться, что учение об индивидуальной гениальности лежит в основе самой концепции интеллектуальной собственности, оно не предшествовало изобретению авторского права. Оно появилось лишь спустя более чем 70 лет.
Главная причина проблем – это решения, гласит закон Севарейда[104]. Ранняя история авторского права тому показательный пример.
8
Статут королевы Анны
Авторское право не означает и никогда не означало право делать дубликаты. Английское слово copy, произошедшее от латинского copia, «полнота, множество» (как в cornucopia, «рог изобилия»), долгое время использовалось для обозначения работы писцов, которые «заполняли» старый текст, чтобы создать более красивую новую его версию. Но основное значение слова copy было фактическим продуктом действия писателя, то есть самим произведением, а не его изданием. В современном английском языке «копией журналиста» (a journalist’s copy) называют сами сюжеты журналистов, а не их дубликаты; то же самое касается «редакторов копий» (copy-editors), поправляющих не дубликаты, а фрагменты текста[105]. По этой причине права, которые издатели-печатники имели на выпускаемые книги, назывались копиями (copies); когда они продавали друг другу долю в новом издании Чосера или Драйдена, они фактически торговали правом на издание (сору). Когда в начале XVIII века появился термин «право на копию» (copy-right), он означал лишь привилегию печатать и публиковать текст.
В 1695 году истек срок действия английского Закона о лицензировании печати 1662 года, который закреплял контроль компании The Stationers’ Company над печатными книгами. Его могли продлить, но в результате политического тупика, мало чем отличающегося от сегодняшних прений в парламентах, этого сделано не было. Внезапно не оказалось никакой правовой основы для исключительных и постоянных прав печатников-издателей на копии, которыми они владели. В принципе, теперь любой мог печатать что угодно. Катастрофу для устоявшихся книготорговых предприятий усугубила широкая доступность печатных станков за пределами Лондона и в соседних юрисдикциях вроде Шотландии и Ирландии. Нужно было что-то делать, но что?
По этому вопросу разгорелась нешуточная дискуссия. Были составлены предложения, выдвинуты законопроекты, в прессе проходили публичные дебаты. В течение 15 лет вопрос оставался нерешенным. Кто на самом деле должен иметь законное право собственности на копию писателя? Разве литературные и философские произведения не должны принадлежать по праву всем? Но если так, то как тогда печать и издательское дело смогут быть достаточно прибыльными, чтобы продолжить публикацию новых и старых произведений? И если право собственности на копию посчитать обычной собственностью, можно ли оправдать «огораживание» важнейших произведений – Гомера, Вергилия, Шекспира и самой Библии?
В дискуссию вступил сам Джон Локк: «Конечно, кажется
