«стимулирующий эффект» права интеллектуальной собственности в области изобретений – это попытка натянуть сову на глобус. Возможно, если бы электрическая лампочка не защищалась патентом, то ее производство стало бы менее прибыльным для изобретателей, и она не подтолкнула бы дальнейшую работу в лаборатории Эдисона – а может быть, и нет. Возможно, Александр Флеминг нашел бы пенициллин раньше, если бы подумал о прибыли, которую он мог бы получить за патент на антибиотик. Но поскольку он не знал, что именно он ищет, вряд ли его могла бы простимулировать идея, что он может это «неведомо что» запатентовать.
Апологеты усиления защиты интеллектуальной собственности часто утверждают, что монополии дают ту дополнительную прибыль, которая необходима для исследований и разработки следующего чудо-препарата. На первый взгляд это звучит правдоподобно: на разработку новых продуктов, их тестирование и маркетинг требуются огромные суммы. Но аргумент сталкивается со стандартным тестом на логику. Чтобы доказать его действительность, нужно показать, что противоположное утверждение недействительно. Чтобы доказать от противного, что стимул имеет реальный эффект, нужно показать, что при отсутствии стимула что-то важное не было бы изучено и разработано или что при отсутствии авторского права некоторые сто́ящие произведения в литературе, искусстве или музыке не были бы написаны. К сожалению, суждения такого рода не подлежат доказательству. Никто не сможет указать на не написанные из-за отсутствия авторского права шедевры, и ни одна фармацевтическая компания не может указать на изобретения, которые она бы не сделала, если бы не имела на них патентной защиты. Аргументы в пользу стимулирующего эффекта защиты интеллектуальной собственности заперты в границах того, что Джеймс Бойл называет «зоной, свободной от доказательств»[140]. Мы бы также добавили: «и миром, свободным от логики».
Скептицизм насчет обоснованности аргумента о стимулировании также укрепляется поведением многих крупных корпораций, владеющих ценными патентами. Например, фармацевтические гиганты обычно тратят гораздо больше на рекламу, чем на исследования: в 2019 году Eli Lilly потратила целых 5,59 миллиарда долларов на исследования, но при этом 6,2 миллиарда долларов на маркетинг и продажи. GlaxoSmithKline сообщила об инвестициях в размере 4,5 миллиарда долларов в разработку и исследования, но при этом отчиталась и о 11,4 миллиарда долларов, потраченных на маркетинг; а цифры Pfizer составили 8,65 и 14,35 миллиарда долларов соответственно[141].
Возникает вопрос: что сократят такие компании, если потеряют патентную защиту на кучку своих молекулярных соединений – исследования или маркетинг? На практике потеря будет небольшой. Около 95 % лекарств из Перечня основных лекарств Всемирной организации здравоохранения – «непатентованные», но все равно приносят прибыль производителю[142]. Аргумент, что крупные фармацевтические компании обанкротятся, если потеряют защиту интеллектуальной собственности, слаб изначально – и все же его принимают на веру.
Впрочем, предоставляемый авторским правом и патентным правом стимул проявляет мощную силу – но только в стране фантазий. В 1958 году, где-то в грязных казармах на задворках французской армии, один призывник, тратя драгоценное свободное время, перепечатывал свою вторую попытку написать первый роман. В письме другу этот призывник дал волю своему воображению о всем том, что принесет ему роман: каникулы в Палм-Бич, лекционный тур по Штатам, яхта, лыжные каникулы и лечение у самого лучшего психоаналитика[143]. Этот мечтательный призывник вырос и стал по-настоящему оригинальным творцом, одним из самых любимых писателей в современной Франции – но за исключением курса психоанализа у Жана-Бертрана Понталиса[144] ни один из «стимулов», которые он представлял себе в армии, так и не реализовался. Напротив, все его работы в качестве профессионального писателя были написаны в свободное время от 40-часовой рабочей недели в научной библиотеке. Журналисты часто спрашивали автора «Вещей» (Les Choses, 1965), почему он так и не уволился, но взрослый Жорж Перек[145] всегда отвечал, что не хочет писать ради денег. Вот вам и стимулирующий эффект!
В мире, вероятно, живут миллионы молодых Переков, работающих официантами или водителями автобусов, мечтающими, что великий роман, над которым они работают после работы, станет бестселлером New York Times и пойдет в основу голливудского фильма. Не сдаются на этом пути лишь единицы. Стимулирующий эффект быстро блекнет при контакте с реальным миром.
Телевизионная реклама веб-сайтов с названиями вроде Inventhelp[146] также опирается на фантастическую идею, что вы тоже можете построить лучший в мире компьютер в своем гараже или подвале и благодаря патентной защите стать таким же богатым, как Билл Хьюлетт и Дэвид Паккард[147]. Шквал подросткового мастерства, подпитываемый такими надеждами, иногда приводит к стоящему прогрессу, но в реальности почти все серьезные изобретатели имеют оплачиваемую работу в университетах, исследовательских лабораториях, правительственных департаментах или корпорациях.
Существуют целые области, куда не ступала нога патентного и авторского права, и математика – самый показательный пример. Математика находится вне отношений собственности благодаря различию между природным фактом и создаваемой работой, проведенному в самом начале появления современного режима интеллектуальной собственности: Scientia donum dei est, unde vendi non potes[148]. Всегда считалось, что вещи, существующие в природе, не могут быть собственностью, и до недавнего времени открытия математиков считались не их изобретениями, а откровениями платоновского мира идей. Почему же тогда математики не просто усердно работают, но и добиваются успехов, которые являются основополагающими для изобретений во всех других областях, от приложений для заказа такси до ядерной науки, вычислений и космических полетов? Если математикам не нужен стимулирующий эффект, то, наверное, они совсем не похожи на других людей? Конечно нет. Мерсенн[149], Ньютон, Гаусс[150], Эйнштейн и Джон Конвей[151], как и другие люди, могли встречаться с игорными долгами, разводами и принудительным изгнанием. Они нуждались в деньгах так же, как и любой другой человек, но они не заявляли права собственности на свои открытия в попытке решить финансовые проблемы. Сталкиваясь со столь ярким исключением в лице математики, декларируемая связь между стимулом и творчеством оказывается попросту несостоятельной.
Защита интеллектуальной собственности как стимула к творчеству также опирается на смутное представление о человеческих качествах писателей, художников и изобретателей. Один самопровозглашенный эксперт в этом вопросе прямо заявляет, что авторы «более подвержены лени, чем большинство людей»[152]. Это необоснованное оскорбление недавно повторили на родине современной киноиндустрии: согласно Обществу по авторским правам Лос-Анджелеса, «биографии авторов показывают, что они более подвержены лени, чем большинство людей»[153]. Этот аргумент всплывает, явно или неявно, почти во всех современных оправданиях сильной защиты интеллектуальной собственности – ведь если люди искусства не праздные и алчные, то их нельзя побудить к творчеству одними лишь финансовыми стимулами.
Нельзя одновременно говорить о предназначении меры «поощрять науки и содействовать прогрессу полезных искусств» и защищать ее, опираясь на тезис
