жизни. Там доступно почти все. Другое дело, это «все» приобретается в процессе разрушения тотальности поступающих смысловых единиц. Их цельность и внутренняя гомогенность превращается в сочетания объектов, раскладывающихся и приращиваемых по отдельности к уже утвержденной символической поверхности. Инородное адаптируется под обстоятельства как объект, инкрустация новым требует операций по различению, проводимых автоматически, техникой, или людьми, воплощающими ритм жизни в городе. Соответственно, многосоставные последовательности смыслов (взять хотя бы представление о счастье) не ведут к дискуссионным, многополярным точкам зрения, обязанным своим появлением длительной человеческой культуре. Они выхватываются как концептуальные поверхности, как упрощенные словарные определения, которые приобретают смысл в эссенциально чистом Сейчас, когда не нужно задумываться о традициях и следующем из них содержании. Как срез, избавляющий от рудимента исторических наслоений, и помещаемый к релевантному облику города – новому искусственному палимпсесту, дающему пустить корни. Эта методология бриколажа все же не объясняет мир, а вытягивает его дальше, внушая чувство нахождения на острие, освобождая от тяжеловесного ресентимента по неполноте представлений о культуре и той среде, где обитаешь.
Я отнес «Трудно быть богом» к примерам киберпанка, хотя данную кинокартину можно именовать и аллюзией на киберпанк. Отсталый мир Арканара намекает на круговерть символов в границах дистопической вселенной, настроения которой схожи с киберпанковскими. В облике Арканара тоже хватает махин, взгроможденных друг на друга. Квазиорганичное наслоение каменных и деревянных конструкций стесняет людей, а не раскрепощает, заталкивает на задворки и в узкие ниши. Арканар локализован, это сплющенный, уплотненный замок, к его стенам и в его границах поджаты все постройки. Он удерживает невидимую символическую концентрацию, сохраняя пропорцию нового и старого в инертном, неопределенном состоянии. По моему мнению, тут мы имеем дело с инверсией, переворачивающей культуру и цивилизацию, отчего все низкое становится нормальным и высоким, в то время как знакомые нам идеалы расстилаются под ногами попирающих их жителей Арканара.
Для Арканара одинаково пригодны слова о диктате политического и главенстве религиозного, так как в нем устойчив порядок начальных стадий всех сфер, воплощающихся в примитивном кратократическом превосходстве. Его повседневность порождает предметы и идеи, которые не в силах освоить или воспроизвести жители, привыкшие отвергать вопиюще новое, ведущее сверх вязкой нормальности их настоящего, ставшего константой безвременья. Даже доступные технологии и блага теснятся позади мрака их средневекового города – нагромождения рудиментов знаний и технологий, опережающих их понимание. Я подчеркиваю их рудиментарную форму потому, что они не приживаются в полном объеме, уцелев лишь в форме переработанных элементов. Это допускает их присутствие в модели городской среды Арканара, противостоящей собственному распаду, который все же периодически ускоряется, интенсифицируя общественную жизнь сдвигами пропорций между разными сферами общества. Таким образом, даже анахронично неуместный Арканар предлагает представление о будущем, каким оно может быть в перспективе ума, заброшенного в лабиринт этого города. Арканар производит повседневность, пусть отталкивающую, но населенную теми, кто ее принимает и поддерживает, будучи мировоззренчески привязанным к ней как меньшее по отношению к большему. В нем гипертрофируется сущностно то же самое Сейчас, что и в киберпанке, показанное как вязкая, липнущая и затормаживающая субстанция, заслоняющая любое визионерство и уживающаяся со спорадическими импульсами сверх себя. Траекторию превосходящему движению дает измерение линейной истории.
Две ипостаси
Ранее я предлагал принять во внимание аналогию между городом киберпанка и ветхозаветным градом. Опорой в проведении параллели служило сходство двух идей рукотворного создания будущего для человечества, предельно свободных от догматизма историй художественного жанра и ветхозаветного корпуса текстов. В первом случае это футуристическое будущее, растущее из современности, во втором – будущее относительно миропорядка, заданного Богом. Полагаю, что художественные реминисценции укрепляют сцепленность связующих элементов в аналогии, показывая не только локальную вольность абстрактных построений с опорой на соразмерность интенций, но и близость образов в их финальном состоянии через оглядку на воплощения в искусстве. Имея в виду вышесказанное, я полагаю возможным говорить о двух ипостасях киберпанка. Каждый из них зарождает зерна тревоги, вероятно, вызываемой совпадением дистопичности такого будущего с его сакральным, превосходящим человека обликом, внушающим чувство контакта со священным и Неизвестным. Иными словами, волнение вызывает внезапно открывающееся Большее, которое схватывается фрагментарно и с которым приходится считаться.
Первая ипостась – за́мок. Замок ограждающий, обособляющийся, закладывающий камень нового топоса. Замок, собирающийся, стремящийся к самообеспечению и сопротивлению внешним силам. Замок, наследующий кафкианскому Замку, по артериям которого спешит бюрократическая информация, где обитает политическое. Я отношу его к плоду воображения сюрреалистичной современности. Сюрреалистичной в чистом значении превосходства над реальностью, заданного не более высоким положением в онтологической иерархии, а процедурой искажения. Не обязательно аберрацией с негативными коннотациями, но совершенно точно – реконструкцией, которая вместо восстановления подпитывает опустошенную сердцевину, отдающую притоки в быстротечные надстройки, неравномерно разрастающиеся еще шире. Здравый смысл подсказывает, что нельзя быть больше реальности: она воспринимается как данность, как предел здесь и сейчас. Но реальность для человека – это означенная действительность, за чью материю зацепился язык. Мы оказываем материальное влияние на реальность одноименного плана, но в большей степени описываем ее и истолковываем, кодифицируя в языке и мышлении. На мой взгляд, здесь дает о себе знать стремление сверх себя, прокладывающее антропоцентрический маршрут к миру свершающемуся и конституирующее или опровергающее помысленное. Потому превзойти реальность возможно исключительно в художественном пространстве или в состоянии разрыва между положенным мысленно и наличествующим в действительности. Все прочее молниеносно станет реальностью здесь и сейчас.
Сюрреалистично современный киберпанк, портрет которого – Замок, относится к разделу воображаемого и потенциального, соответствуя современности как ее гипертрофированная модификациями версия. Отличительный признак данной современности – ее распластанность поверх Природы, с которой она порывает как домен мыслимого и как опредмеченный в представлении эрзац мышления. Распластанность символизирует не только метафору положения. Она также является метафорической опорой для саморефлексии или собственной рецепции. Началом координат, которым эта современность может означить саму себя, применяя самореференцию не в категории вторичного или неполноценного, а в качестве отражения, в полной (а степень полного зависит от логики мышления, заданной исторической эпистемой) мере затмевающего все прочее. Тем не менее мы можем выйти за пределы воображаемого мегаполиса киберпанка, маркировав неполноценность эрзаца. Эрзаца – из-за уклона в одномерное взаимодействие с окружающим миром, из-за сосредоточения внимания на самом себе как на истоке смысла и на точке приложения новых смыслов. При помощи выхода за пределы воображаемого мегаполиса достигая превосходства над реальностью и концентрируя мир в себе как в уникальной, геавтономной местности, которой нет ни на одной карте. Своей свободой, отражающей человеческую волю, реализующую свободу, данная местность претендует на самобытность, исходя из самой себя и подталкивая обитателей исходить из нее, обращаясь к
