class="p1">— Да что с тобою, Том? Я пойду позову тётю.
— Нет, не надо. Может быть, это пройдёт, понемногу. Не зови никого.
— Но, я обязан! Да не стони так ужасно! Давно это с тобой?
— Давно, уже несколько часов. Ох! Прошу тебя, не ворочайся так, Сид. Ты меня убьёшь…
— Отчего ты не разбудил меня раньше, Том? Ой, Том, перестань стонать! Меня прям мороз по коже продирает от твоих стонов. Что у тебя болит?
— Я всё тебе прощаю, Сид. (Стон). Всё, что ты мне сделал. Когда я отойду…
— Ох, Том, ты же не умираешь? Не смей, Том, не смей. Может…
— Я всем всё прощаю, Сид. (Стон). Скажи им это, Сид. И пожалуйста, Сид, отдай одноглазого котёнка и оконную раму той девочке, которая на днях приехала, и скажи ей…
Но Сид схватил одежду — и за дверь. Теперь Том действительно страдал, — так успешно работало его воображение, а его стоны звучали вполне естественно.
Сид летел по лестнице и кричал:
— О, тётушка Полли, идите сюда скорее! Том умирает!
— Умирает?!
— Да! Чего же вы ждёте? Идёмте!
— Глупости! Не верю!
Однако, она бросилась по лестнице, а Сид и Мэри за ней. Её лицо побледнело, а губы задрожали. Когда она подошла к кровати, она ахнула:
— Том! Том, что с тобою?
— Ох, тётушка, я…
— Что с тобою? Что с тобою, дитя?
— Ох, тётушка, у меня язва на ноге!
Старая леди опустилась на стул и засмеялась, потом заплакала, затем посмеялась и заплакала одновременно. Это привело её в себя, и она сказала:
— Том, ну и напугал же ты меня. А сейчас прекрати эти глупости и вставай-ка.
Стоны прекратились, и боль исчезла. Мальчишка чувствовал себя глупо и сказал:
— Тётушка Полли, мне правда казалось, что палец очень сильно болит, и мне было так больно, что я совсем не обращал внимания на свой зуб.
— Теперь зуб? Что же не так с твоим зубом?
— Он шатается и страшно болит, прямо очень сильно.
— Ну, будет и будет, только не стони так. Открой-ка рот. Да, зуб действительно шатается, но ты не умрёшь от этого. Мэри, принеси мне шёлковую нитку и горячая головня8 из кухни.
Том попросил:
— Ох, пожалуйста, тётушка, не вырывайте зуб. Он уже не болит. Я даже не пикну, если он опять заболит. Пожалуйста, не выдёргиваете. Я всё равно в школу пойду.
— О, ты не хочешь в школу? Так вот для чего ты поднял всю эту суматоху, чтобы в школу не идти, а пойти ловить рыбку? Том, я же тебя так люблю, а ты пытаешься всеми способами надорвать моё старое сердце своим озорством.
К тому времени Мэри уже всё принесла. Старушка обвязала шёлковой нитью зуб Тома, а конец прикрепила к спинке кровати. Затем она схватила пылающую головёшку и ткнула её почти в лицо мальчишки. Зуб повис, болтаясь на спинке кровати.
Но за всяким испытанием человека ждёт награда. Когда Том после завтрака направился в школу, каждый встречный мальчик завидовал ему, так как пустота в верхнем ряду позволяла ему плевать совершенно новым, удивительном способом. Он даже собрал вокруг себя кучку мальчишек, заинтересованных в этом; один из них, который порезал себе палец и был в центре всеобщего внимания и почтения до этого момента, он потерял всех своих приверженцев, а слава мгновенно меркла. У него было тяжело на сердце, и он сказал с презрением, что плевать, как Том Сойер — это ничего не значит; но другой мальчик сказал: “Зелен виноград!” — и развенчанный герой ушёл.
Вскоре Том встретил Гекльберри Финна, сына местного пьяницы и юного изгоя деревни. Гекльберри внушал искреннюю ненависть и презрение всем местным маменькам, потому что он был ленивый, скверный, невоспитанный мальчишка. Потому как все дети так его обожали, наслаждались его запретным обществом и желали, чтобы они были похожими на него. Том не отличался от других приличных мальчиков деревни, в плане того, что тоже завидовал отверженному, и ему также было запрещено играть с Гекльберри. Поэтому он не упускал случая поиграть с ним. Гекльберри всегда был одет в обноски взрослых, которые пестрели на нём разноцветными пятнами и развевались лохмотьями. Его шляпа представляла собой развалину широких размеров с дыркой в виде полумесяца на полях; куртка, если таковая имелась, касалась практическая пола, а её пуговицы находились ниже спины; штаны держались на одной подтяжке, сами штаны были низко посажены и ничего не содержали, штанины были украшены бахромой, волочились по грязи, если он их не засучивал.
Гекльберри была вольная птица, ходил, где хотел. В хорошую погоду он ночевал на ступеньках любого крыльца, в плохую — в пустых бочках. Ему не нужно было ходить в школу или церковь; ни называть кого-то учителем или слушаться кого-нибудь; он мог рыбачить или плавать, когда он хочет, где захочет и сколько захочет; никто не запрещал ему драться; он мог не спать допоздна; он всегда был первым мальчиком, который ходит босыми ногами уже весной, а обувался осенью; ему не надо было умываться и надевать чистенькую одежду; умел удивительно ругаться. В общем, имел всё, что делает жизнь прекрасной. Так думал каждый измученный, стеснённый в средствах, приличный мальчик в Санкт-Петербурге.
Том приветствовал романтичного изгоя:
— Привет, Гекльберри!
— И тебе привет, посмотри — тебе это понравится.
— Что там у тебя?
— Мёртвая кошка.
— Дай мне взглянуть, Гек. Чёрт, окоченела совсем. Где ты её достал?
— Купил у одного мальчишки.
— Что ты ему отдал?
— Синий билетик и бычий пузырь, который достал на бойне.
— А, синий билетик откуда?
— Купил его у Бена Роджерса две недели назад за палку для обруча.
— Скажи-ка, Гек, дохлые кошки — тебе зачем?
— Как для чего? Сводить бородавки.
— Да? Разве? Я знаю средство получше.
— Не уверен. Ну, и что же?
— Гнилая вода.
— Гнилая вода? Я и гроша не дам за гнилую воду.
— Не даст он. Ты хотя бы пробовал?
— Нет. Боб Таннер пробовал.
— Кто тебе это сказал?
— Он рассказал об этом Джеффу Тэтчеру, тот рассказал Джонни Бейкеру, а, тот — Джиму Холлису, Джим сказал Бену Роджерсу, а Бен — чернокожему, а, он уже мне. Вот и всё!
— Что — всё? Они тебя обманули. По крайней мере, все, кроме чернокожего. Его я не знаю. Но я никогда не видел чернокожего, который бы не врал. Всё это пустая болтовня! Ну, расскажи-ка мне, что сделал Боб Таннер. Давай же, Гек.
— Ну, он взял и засунул руку в гнилой пень, где накопилась дождевая вода.
— Днём?
— Естественно.
— Лицом ко
