ошибкам, совершенным в школе, и пытался скрыть стыд. То будет не единственный раз, когда он истолкует былые события по-новому и подстроит их под свое видение истории.
Как и многим мальчишкам, ставшим трудными подростками, Джону было скучно учиться. Он ненавидел точные науки, и особенно математику, на экзамене по которой набрал всего семнадцать баллов из ста. Но он, несомненно, преуспевал в других предметах, а в рисовании оказался настолько хорош, что иногда делал домашние задания еще и за Пита.
Впрочем, Леннон не предпринимал никаких усилий, чтобы вписаться в школьные правила. «Он все время получал «черные метки», — вспоминал Род Дэвис. — Его в наказание оставляли после уроков. Он оставался — и получал еще одну «черную метку»: посмеется там над кем-нибудь или обидит, и ему удваивали срок. А он и плевать хотел». В журнале школьных наказаний отмечено, что Джона Леннона в один и тот же день наказали за «дурацкий шум на экзамене» и за «плохое поведение». На следующий день он получил еще одну «черную метку» за «саботаж» (чего, не говорится), а чуть позже — еще одну за «драку в классе».
«Он рано понял, что ему никто ничего не может сделать, и потому ржал себе да радовался, — рассказывал Род. — Как-то было дело, их с Питом отстранили от уроков на неделю. Джон был счастлив! Все просто: если он чего-то не хотел, никто не мог его заставить».
Он мог легко справиться с домашним заданием, но только если оно было интересным. Ему всегда нравился английский. «Когда мне было тринадцать, а может, четырнадцать, нам задали книгу по английской литературе, — любил он вспоминать. — То ли Чосер, то ли кто-то вроде, помню, мы все думали, что это полный отпад… Вот потом я начал писать что-то в том же духе. Так, ерунда для друзей, посмеяться».
Это «что-то» превратилось в The Daily Howl[11] — его собственную газету, серию тетрадок, которую он будет оформлять по вечерам вместо домашней работы. Тщательно спланированная, написанная аккуратным почерком, его газета была полна небольших абсурдистских историй, анекдотов, стихов, проиллюстрированных карикатурами (причем во многих он весьма нелестно изображал учителей, и даже тех, кого, в общем-то, любил).
Откуда взялась эта страсть рисовать уродов? Он никогда этого не объяснял. Наверное, он и сам не знал, хотя продолжит рисовать их и в зрелые годы. Для четырнадцати лет он обладал заметным мастерством и умением подмечать детали — это ясно проявлялось в его рисунках. И если учесть его язвительный юмор и интерес к злобе дня, возможно, он мог бы задуматься о карьере карикатуриста.
Наверное, неудивительно, что его первым из «банды» потянет на курево и секс. Началось все в тринадцать, и в те дни от него слова доброго было не услышать, только «трах» да «трах». А когда Мими обнаружила непристойное стихотворение, которое Леннон прятал под подушкой, и потребовала объяснений, он мялся, мялся и наконец сказал, что это другой мальчик попросил написать стих за него. «Конечно, я это сам написал, — признавался он позже. — Мне иногда попадались такие стихи — их читаешь, чтоб у тебя встал. Мне было интересно, кто же их сочиняет, а потом я решил сам попробовать». Дядю Джорджа это, наверное, только позабавило. Ну что он, молодым не был? Порой он и сам мог потешить мальчишек сальной байкой. Но Мими, воспитанная исключительно среди девочек, такого не одобряла. Даже если в душе она и понимала, что это неизбежно, внешне она будет такое отвергать, ибо именно такую роль выбрала в отношениях с Джоном.
Узнай она об эротической карикатуре, которую он пустил по классу в школе, пока не отобрали, она бы провалилась сквозь землю от стыда. Это Джону было плевать, что о нем подумают, а для Мими чужое мнение всегда будет иметь немалый вес.
Вот так секс и девочки с юных лет крутились в его голове. Но вскоре произошло еще кое-что важное. Лет с четырнадцати он стал чаще видеться с матерью. Джулия постоянно бывала в Мендипсе, но теперь Леннон сам, вместе со Стэнли, его старшим двоюродным братом из Шотландии, в первый раз отправился к ней в Гарстон, на Бломфилд-роуд. Стэнли знал адрес.
Джон немало удивился, когда они добрались. Он думал, Джулия живет далеко, может быть, на другой стороне Ливерпуля. Но ее дом оказался всего в паре миль от Мендипса, пятнадцать минут пешком через Аллертонское поле для гольфа. Он и понятия не имел, что она так близко. Спрашивал ли он себя, почему она не приглашала его раньше? И почему скрывала, что так близко живет? Скорее всего. И наверное, ему было больно — увидеть в том доме с тремя спальнями ее и своих единоутробных сестер.
В тот раз он не сказал Мими, где был и с кем виделся. Он знал, что это расстроит и, возможно, растревожит тетю. Сперва он навещал маму время от времени, но постепенно станет заходить к ней все чаще.
Однако эти встречи с Джулией не походили на визиты к матери — скорее на походы к старшей сестре. Джулия держала себя с ним именно так, и ему это нравилось. В свои сорок лет она все еще была привлекательна и молода душой, с ней было интересно, и она с радостью привечала и его, и его друзей — особенно если дома не было Бобби, которого Джон жестоко прозовет «Дрыга» за нервный тик. Как-то раз она нацепила панталоны на голову, чем поразила всю компанию Леннона. Мамы такого не делали. Джулия жаждала внимания, как и ее сын.
Между ней и Мими, как и прежде, лежала пропасть. Мими непреклонно верила, что Джон добьется всего, если будет усердно трудиться. Ее младшая сестра была легка на подъем и свободна как ветер. «Julia» из песни на битловском «White Album» будет идеализированной версией, мечтой. Его мама была не романтичной, а скорее взбалмошной. Но ему нравилось гостить в ее доме, где правила Мендипса теряли силу. По данным одного школьного отчета, в пятнадцать лет Джон пропустил почти все экзамены. «Видно, прогуливал да к Джулии ходил», — уверен Род Дэвис.
Да, в душе Джона столкнулись противоречивые картины мироздания. И ясное дело, подростка сильней увлекал сумасбродный, потворствующий мир его беззаботной матери, которая шла в ногу со временем и первой из его родни купила телевизор. Она открыла Джону дивный новый мир, где он взрослел. Мими, взявшая на себя серьезную ответственность за воспитание юного Леннона, была несгибаемой приверженкой традиций. Его верность, должно быть, поколебалась.
