говорю.
Денис поднимает на меня глаза. В них та же боль, что и у меня. Но еще злость. Бессильная злость.
– Ангелина, я… – начинает, но я его перебиваю. Мне страшно услышать то, что он скажет дальше.
– У тебя там жизнь. Веселье. А у меня тут… – я развожу руками, указывая на окно, двор, всю эту нашу маленькую вселенную. – Бабуля. Зорька. Гуси. Учеба в областном центре.
– Ты не понимаешь! – Денис резко встает, стул с грохотом падает на пол. – Там… там ничего этого нет! Там пустота! Одни понты и фейки!
– А здесь что? – вскакиваю, и боль, и обида вырываются наружу. – Реальность? Навоз и комары? Я же не наивная дура, Денис! Ты уедешь, забудешь. Вспоминать будешь как забавное приключение. Деревенскую дурочку, которая…
– Перестань! – он кричит, и в его голосе настоящая ярость. Он хватает меня за плечи, трясет слегка. Его пальцы впиваются в кожу до легкой боли. – Ты вообще не понимаешь, что между нами было? Да?
– А что между нами было? – вырываюсь я, и голос срывается на фальцет. Слезы уже текут ручьем, я даже не пытаюсь их сдержать. – Секс? От скуки? Ночью во время грозы? Это твоя настоящая жизнь? Это то, что ты заберешь с собой в Лондон?
Он отскакивает от меня, будто ошпаренный. Его лицо искажается от боли и гнева.
– Да! Именно это! – рычит он. – Это самое настоящее, что было в моей жизни! А ты… ты просто ищешь повод меня оттолкнуть! Чтобы было не так больно, когда я уеду!
– Молчи! – я почти визжу, хватаю со стола первую попавшуюся чашку и швыряю ее на пол. Она разбивается с оглушительным треском. – Просто уезжай! Уезжай к своей прекрасной жизни! К своим наманикюренным столичным куклам! Я тебя не держу!
Мы стоим и тяжело дышим, словно бежали стометровку. На полу осколки фарфора и лужица холодного чая. Снаружи доносится встревоженный гогот Васильича.
И вдруг я вижу, как гнев сходит с лица Дениса, сменяясь такой безысходной тоской, что мне хочется кричать.
– Вот и славно, – тихо, почти беззвучно говорит он. – Как раз и собирался.
Разворачивается и идет к двери. Его спина напряжена. Он не оборачивается.
Я не зову его назад.
Дверь захлопывается.
Остаюсь одна посреди кухни. Вся дрожу, глядя на осколки на полу.
Понимаю, что мы только что разрушили что-то хрупкое и прекрасное.
И сделали это сами. Потому что иначе расставаться было бы еще больнее.
Глава 12
Ангелина
Черный «Лексус» уезжает вечером, поднимая клубы пыли. Денис даже не зашел. Не попрощался. Не оглянулся. Я стою у калитки и смотрю ему вслед, пока машина не скрывается за поворотом, а потом еще долго, пока не стихает звук мотора, растворившийся в вечерней тишине.
Из-за плеча раздается тихий вздох. Бабушка.
– Молодежь… Вечно рубите сплеча. Жарко, да быстро остываете. Оба пожалеете, что в ссоре разъехались.
Я не отвечаю. Просто разворачиваюсь и иду в дом. Слез нет. Там, внутри, просто пустота. Большая, черная и холодная.
Весь следующий день – это сплошная пытка. Я как зомби хожу по дому, копаюсь в огороде, пытаюсь читать.
Бесполезно.
Каждая клеточка помнит его.
Здесь он кормил гусей сушками. Там мы сидели на скамейке. А вон там, у речки… Я сжимаю пальцами виски, пытаясь выгнать его оттуда. Не выходит.
К вечеру меня накрывает по-настоящему. Рыдаю, уткнувшись лицом в подушку, которая до сих пор пахнет его парфюмом. Больно. Так больно, что кажется, ребра не выдерживают и вот-вот треснут.
– Анжи! Эй, соседка! – снаружи раздается знакомый оклик.
Вытираю лицо, стараясь привести себя в порядок. За калиткой стоит Кузьма. В руках держит связку только что пойманной рыбы.
– Идем прогуляемся до речки, свежим воздухом подышим. А то сидишь тут, вся поникшая.
Мне не хочется никуда идти. Хочется лечь и умереть. Но я понимаю, что так нельзя. Нужно жить дальше.
Накидываю теплый вязаный кардиган и выхожу.
Идем молча. Я чувствую на себе тяжелый, изучающий взгляд друга детства.
– Ну что, выкладывай, – наконец говорит Кузя, когда мы останавливаемся у старого пляжа. – Что случилось-то? Тот столичный… обидел?
Я молчу, сжимая кулаки в карманах кардигана.
– Анжи, да я же вижу, что ты вся извелась. Говори. Как другу.
От его тихого, спокойного тона что-то обрывается внутри.
– Он уехал, – выдыхаю я, и голос предательски дрожит. – Мы поругались. И он уехал. Навсегда.
– Из-за чего поругались-то? Из-за ерунды, наверняка.
– Он… он мажор! У него там жизнь другая! Лондон, учеба… А я тут! С гусями и ведрами! – слова вырываются лавиной, горячие и бессвязные. Рассказываю все. Про его отца, про звонок, про нашу дурацкую, жестокую ссору. – Мы просто испугались… что это все неправда. Что это не может быть по-настоящему.
Кузьма слушает молча, кивая. Потом тяжело вздыхает.
– Дурочка ты, Анжи. Большая дурочка.
– В смысле? – я удивленно поднимаю на него глаза.
– Да в том, что поддалась на эмоции! Я видел, как он на тебя смотрит. Это не взгляд «на одну ночь». Это… – он ищет слова, – это по-настоящему. Так смотрят, когда влюблены по уши. Без памяти.
– Ты вообще на чьей стороне? – возмущаюсь я. – Ты же его терпеть не мог! Он твой любимый УАЗик драндулетом назвал.
– Я терпеть не мог его понты, – поправляет меня Кузьма. – А его… его отношение к тебе нет. Это видно было за версту. Он тут переродился благодаря тебе. И ты тоже. Вся засияла так, как не сияла никогда.
Он замолкает, смотрит на воду, темную и неподвижную.
– Я, вообще-то, сам в тебя давно влюблен, Анжи. С детства. Думал, подрастешь… Ну, ты поняла.
От его признания у меня перехватывает дыхание. Даже не знаю, что сказать.
– Но когда я увидел, как ты на него смотришь… Все понял. Ты на меня никогда так не смотрела. Как на него. Так что езжай к нему, дуреха. Не упрямься. Хочешь, завтра отвезу на вокзал? На своем драндулете.
– Кузя… я…
– Ничего, – он машет рукой, и на его широком лице появляется грустная улыбка. – Я друг. И лучшей подруге я желаю счастья. А твое счастье там, в городе, с этим несносным мажором. Так что действуй.
Он разворачивается и уходит, оставляя меня одну на берегу с этой новой, безумной мыслью в голове.
Вечером я иду на разговор с бабушкой. Откровенный. Со всеми остановками.
– Бабуль… я… я хочу поехать. В Москву. К Денису.
Бабушка Виола откладывает вязание. Смотрит на меня своими острыми, всевидящими глазами.
– Решила, значит? – вздыхает она. – Город – он другой, Анжи. Я-то знаю. Сама
