когда-то туда рвалась. Стихи читала в модных клубах, вся в шелках и блестках. А потом эта тусовка… она перемалывает и выплевывает. Съедает душу, оставляет одну шелуху. Я сбежала оттуда, чтобы сохранить себя. Чтобы остаться живой.
Я знаю эту историю. Но слышать это сейчас от нее, больно и страшно.
– Я не за стихами и тусовками, бабуль. Я за ним.
Бабушка смотрит на меня долго-долго. Потом ее лицо смягчается. Она подходит, гладит меня по волосам.
– Вся в мать. Упрямая, сердцем вперед. Ну что ж… Поезжай. Себя не обманешь. Только смотри… – ее голос становится строгим, – если что, ты всегда знаешь, где дом. Тут тебя всегда ждут. И гуси, и я.
Я киваю, не в силах вымолвить ни слова от нахлынувших чувств.
На следующее утро я пакую небольшой рюкзак. Бабушка сует мне в руки сверток с пирогами и деньги, отложенные «на черный день».
– Звони, как доедешь. И передай Дениске… что я его жду в гости. На пироги. И папашу его непутевого. И Гордеюшку с Машуней, с их сыночком.
Я обнимаю бабулю, что есть сил. Целую в морщинистую щеку, пахнущую тестом и родным домом.
Пишу Кузьме.
Утренняя электричка увозит меня из Верхних Прудищ. Я смотрю в окно на уплывающие назад поля, луга, знакомые крыши. Сердце колотится от страха и безумной, сумасшедшей надежды.
Я еду. К нему. Глава 13
Денис
Музыка бьет по барабанным перепонкам, вышибая мозги. Свет неона слепит глаза.
Вокруг давка из разгоряченных тел, которые трутся друг о друга в такт примитивному биту.
Девчонки в ультракоротких платьях смотрят на меня голодными, хищными взглядами, томно облизывая блестящие от коктейлей губы.
Мой лучший друг Клим тычет меня локтем в бок, крича прямо в ухо:
– Деня, смотри, справа! Блондинка-модель! На тебя пялится, как ненормальная! Давай, тащи ее в VIP, там диван свободный!
Я отстраняюсь. От его дыхания пахнет дешевым виски и ложью. Вся эта тусовка, еще неделю назад казавшаяся смыслом жизни, сейчас выглядит дешевым, крикливым цирком.
А Клим – клоуном.
Эти девки – пластиковыми куклами.
– Отстань, – хрипло бурчу я и отворачиваюсь к стойке, заказываю еще виски. Двойной, без льда. Чтобы горело.
– Ты чего такой скучный? – не унимается Клим. – В деревне тебя там чем-то отравленным кормили, что ли? Расслабься! Ты же дома!
Дома?
Я смотрю на этот фальшивый рай из хрома, неона и притворных улыбок.
И вижу другое. Утро. Игра солнечных лучей на ситцевом платье. Злые гуси. Запах свежескошенной травы и пирогов.
Ее смех, тихий, как шелест листьев.
Любимые глаза, огромные, испуганные и доверчивые, в свете молнии.
Я люблю тебя. И эту дурацкую деревню. Этих идиотских гусей. И тебя. Больше всего тебя.
Залпом опрокидываю виски. Оно обжигает горло, но не может растопить лед внутри. Ничто не может. Здесь, в самом эпицентре веселья, я абсолютно одинок. Как никогда.
– Все, я пошел, – сообщаю Климу, который уже обнимается с той самой блондинкой.
– Куда?! Ты чего? Только же началось!
– Гусь позавчера так на меня косился, будто я его завтрак спер, – внезапно говорю я ему. – А его напарник уже бегал ко мне за сушками. Предатель, но милый.
Клим смотрит на меня как на ненормального.
– Ты точно тронулся, братан. Эта деревня тебе мозги в жижу превратила?
Нет. Вернула на место. Навсегда.
Я вываливаюсь из клуба на холодный ночной воздух. Москва никогда не спит, она оглушает тебя гудками машин, витринами, спешащими куда-то людьми. Я сажусь в свой «Лексус», вжавшись в кресло.
Яростно бью кулаком по рулю. Она сейчас… где? Моет посуду? Кормит этих чертовых гусей? Смотрит на звезды и ненавидит меня?
Боль сжимает горло так сильно, что начинаю задыхаться. Ангелина. Я не могу без нее. Это не фигура речи. Это физическая потребность.
Будто вырвали кусок сердца, легкого, пару ребер выломали. Я не выживу без ее улыбки, добрых упреков, без нежных пальцев на моей коже.
Срываюсь с места и несусь по ночному городу. Не домой. В особняк к отцу.
Его строгий кабинет залит мягким светом настольной лампы. Папа в халате, читает финансовый отчет. Смотрит на меня поверх очков.
– Денис? Что случилось? Ты же должен быть в клубе, отдыхать после деревни.
Я останавливаюсь посреди кабинета, весь грязный от дорожной пыли, пропахший клубом и отчаянием.
– Пап. Я не поеду в Лондон.
Отец медленно снимает очки, откладывает бумаги.
– Объясни.
– Я… я встретил девушку. Там, в Прудищах. Ее зовут Ангелина. – Произношу имя вслух, и оно обжигает губы, как самый крепкий алкоголь. – Я не могу без нее. Мое сердце… оно просто не бьется, если ее нет рядом. Я не могу дышать. Я пытался сегодня… все как раньше. Но это пустота. Громкая, яркая, дорогая пустота. А там… в этой деревне, там все настоящее. И она настоящая.
Я замираю, готовый к урагану. К гневу, упрекам, напоминанию о долге, карьере, обязательствах.
Но отец молчит. Долго-долго смотрит на меня. А потом… улыбается. Широко, по-настоящему. Я не видел такой улыбки у него лет десять.
– Наконец-то, – тихо произносит.
– Что? – я не понимаю.
– Наконец-то ты понял самую главную в жизни вещь, сынок. Что все эти клубы, деньги, связи – прах. Они ничего не стоят, если у тебя нет того единственного человека, ради которого ты готов просыпаться каждое утро. Идти за сердцем – это не слабость. Это единственная сила, которая имеет значение.
Я просто стою, не в силах вымолвить ни слова.
– Сдавай билеты, – отец машет рукой. – Учись здесь, если хочешь. Разберись со своими чувствами. Привези свою зазнобу познакомиться. Маша уже все про нее рассказала. Говорит, чудо-девушка.
Я смеюсь. Смеюсь сквозь подступающие слезы облегчения. Это сон?
– Спасибо, пап… Я…
– Иди, – он снова надевает очки, возвращается к отчетам, но я вижу, как он пытается скрыть улыбку. – Выспись. Ты выглядишь ужасно.
Наутро за завтраком сталкиваюсь с Гордеем. Он уже в курсе.
– Ну что, братишка, попался, да? – хлопает меня по плечу. – Деревенская магия, я же предупреждал.
– Это сильнее магии, – честно говорю я. – Я… я хочу на ней жениться, брат. Хочу детей. Дом. Тот самый, в Прудищах. Или другой. Нет, лучше другой! Если она только простит меня. Если примет назад.
Гордей становится серьезным.
– Если любит, то примет. Дерись. За свое счастье нужно бороться, братишка.
Несусь в Прудищи как сумасшедший, обгоняя все машины на трассе. Сердце колотится в такт дворникам. Я повторяю про себя речь, тысячу раз прося прощения.
Подъезжаю к ее дому… и замираю.
Калитка закрыта на амбарный замок. Дом темный,
