С каждым порванным листом внутри Леонида все каменело, сжималось в давящий свинцовый комок.
Наконец папка опустела и она как-то странно поразила Леонида своей пустотой. Более четырех лет наполнял он ее по крохам, и вот перед ним пустые корки, откинутые клапаны, перекрученные и засаленные от долгого употребления тесемки, — все это оболочка, лишенная плоти.
Леониду почудилось, что не папку опустошил он, а самого себя. В смятении уставился он на дело рук своихна корзинку, доверху набитую тем, что еще час назад было диссертацией. Углы бумаги торчали между прутьев корзинки, отчего она походила на большого белого дикообраза.
Итак, он, Леонид, уходил из науки. Он знал немало примеров того, какими трудными дорогами приходили в науку ее подлинные творцы, но как уходят из науки на его памяти примеров не было.
Леонид заставил себя подняться на ноги. Несколько шагов до двери потребовали от него немалых усилий. Он покосился на зеркало и не сразу узнал свою растерянную физиономию с печальными («коровьими» — как он их сам называл) глазами. И все продолжал топтаться у двери, не решаясь выключить свет, хотя рука его уже нащупала выключатель.
Его удерживала корзина с обрывками бумаги.
Обращенная в груду бумажных клочьев, диссертация неожиданно обрела какую-то неведомую власть над Леонидом, какой-то новый и очень важный для него смысл, не имеющий отношения к той сути, которая была изложена на двухстах шестидесяти трех отпечатанных на машинке и ныне покоящихся в мусорнице страницах.
Раскаяние в совершенном?
Нет, никакого раскаяния Леонид не испытывал. Окажись сейчас диссертация снова целехонькой, он бы, не задумываясь, снова уничтожил ее, вот так же — листик по листику.
Что же тогда произошло, пока он уничтожал диссертацию? Какие подспудные мысли ворочались в это время в его голове? С чего это навалилось на него мучительное и тревожное беспокойство, страх потерять что-то действительно ценное, без чего жизнь может оказаться лишенной всякого смысла?
Леонид поежился, представив себе, какой переполох на кафедре вызовет его поступок! А как будут изумляться его друзья, как заахают его многочисленные братья, сестры, тетки, дядья. Не говоря уже о родителях. И ему стало совсем уж худо от предстоящего объяснения с Инной, женой, — ох, какие сделает она глаза, как прижмет свои узкие музыкальные ладони к щекам. Еще бы! Инна и во сне видела своего молодого муженька в ученом звании. Но иначе поступить он не мог.
Да, не мог.
То, что случилось сегодня, зрело в нем подобно злокачественной опухоли все четыре минувших года. Чашу терпения переполнил разговор с Варанкиным, научным руководителем Леонида.
Не далее как вчера утром Варанкин вызвал Леонида к себе в кабинет, сунул ему в руки тоненькую книжку-брошюрку, буркнул: «Только что получили. Читай!», а сам, высокий, худой и сутулый, принялся вышагивать из угла в угол, бросая на Леонида откровенно неприязненные взгляды.
Леонид взглянул на брошюрку — это оказался автореферат, краткое содержание чьей-то готовой к защите диссертации. «Исследование гидравлического удара в воде с целью использования его для штамповки сверхтвердых сплавов», — прочел Леонид и растерянно оглянулся на Варанкина. Почти так же, слово в слово, называлась и его диссертация, увы, еще далекая от защиты.
— Читай! Читай! — прикрикнул на него Варанкин.
Леонид листал автореферат, страницу за страницей, а ему казалось, что он листает собственную диссертацию, — так велико было совпадение.
— Все собираюсь спросить тебя, Леонид Дмитриевич, — Варанкин прошел к столу, развалился в кресле так, что изпод стола выставились его огромные туфли и тощие лодыжки в ярко клетчатых носках, — какая нелегкая занесла тебя в аспирантуру? Ты, что, действительно страдаешь по науке?
— Не знаю, Виктор Павлович. Я как-то еще не думал об этом…
Варанкин удовлетворенно кивнул головой, — видно, ничего другого он услышать и не ожидал.
— Более четырех лет я наблюдаю за тобой, — сказал он, вглядываясь в Леонида своими отечными, чуть раскосыми глазами. — Ты работаешь вполне добросовестно и у меня не было повода выставить тебя. Но, боже, какой скукой постоянно несет от тебя, Лыкнов, — он перевел взгляд над собой в потолок. Знаешь, когда при построении кривой одна из точек оказывается в стороне и не укладывается в общую закономерность? Как мы ее называем?
— Выпавшей точкой…
— Вот, вот, именно — выпавшей точкой, — с удовлетворением вздохнул Варанкин и снова перевел глаза на Леонида. — Ты понял меня, Леонид Дмитриевич? — он презрительно фыркнул. — А в таком дурацком положении, — Варанкин вытянул палец, указывая на автореферат в руке Леонида, — оказались мы оба: и ты, и я, твой научный руководитель.
— Что же теперь делать?
— Ну-с, мне, например, предстоит писать отзыв на сию блестящую тему. Сибиряки сразу взяли быка за рога. А ты… Э, да что теперь переливать из пустого в порожнее. Короче говоря, так: диссертация у тебя не докторская, а кандидатская. От совпадений никто не застрахован. Будем варьировать, что-то менять, доказывать свою самостоятельность. К весне попытаемся защититься. Авторитет доктора Варанкина тоже кое-чего стоит. Ясно, Леонид Дмитриевич?
— Да вроде бы…
— Тогда иди и занимайся своими делами.
Леонид возвратился к корзине, присел перед нею. Помедлив, принялся собирать рассыпавшиеся по полу обрывки бумаги. Аккуратненько заталкивал каждый обрывок в общую рыхлую массу так, чтобы тот уже не смог выпасть обратно. При этом, прежде чем расстаться с обрывком, Леонид помимо своей воли, с пристальным вниманием всматривался в уцелевшую на нем часть текста, часть чертежа, формулы. Он и сам не понимал, зачем делает это.
Он только все ловил себя на том, что никак не может справиться с тягостным и назойливым беспокойством, как-то внезапно овладевшим им после вчерашнего разговора с Варанкиным. И даже не просто разговора, а после какого-то нечаянно оброненного профессором слова.
И это беспокойство сейчас заслонило собой все остальное предстоящий скандал на кафедре, слезы отчаяния на лице Инны, разочарованные физиономии друзей…
…Так очередь дошла до четвертушки листа с частью наклеенной на нем фотографии. Белый глянцевый кусочек с лохматыми краями надрыва. Веер кривых пересекал его. Ни начала, ни конца кривых здесь не было, и то и другое осталось на других обрывках фотографии.
Леонид вздохнул. Построение этих кривых окончательно запутало и без того сложные взаимоотношения между аспирантом и его научным руководителем.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
